«Ибо, без сомнения, — как выразился один из них, — огонь этот был тем же самым огнем, который низверг на землю Господь Иисус Христос: вожделенное пламя».

Даже когда Германия пылала, сам Григорий ни разу не усомнился в этом. Неустанно, с упорством и энергией, казавшимися даже самым ярым его противникам чем-то поразительным, он упорно трудился над задачей перековки всего христианского мира на наковальне своей воли. Ни один регион христианского мира, кроме его обычаев, если они казались Григорию противоречащими Римско-католической церкви, не мог вызвать властного нагоняя. Узнав, например, что на Сардинии священники в моде отращивать пышные бороды, он не колеблясь читал местным властям самые властные нотации: «Мы повелеваем вам, — строго писал он, — заставить и обязать всех находящихся под вашей властью клириков бриться». Столь пристальное внимание к деталям личной гигиены, возможно, могло бы показаться ниже папского достоинства, но Григорий знал, что это не так. В конце концов, в чём же заключалась его миссия, как не в восстановлении целостности расколотого мира, сверху донизу? Поэтому ради достижения столь великой цели он не мог себе позволить никаких усилий. В конечном счёте, ему оставалось лишь навязать Церкви единообразное послушание, где бы она ни находилась и на всех уровнях. Ибо только так она могла стать поистине вселенской.

И как лучше всего достичь этой желанной цели? Грегори, человеку с доказанной склонностью мыслить масштабно, решение казалось вполне очевидным.

Конечно, размышлял он, небесный замысел будет наилучшим образом исполнен, если все различные области христианского мира станут личной собственностью Святого Петра и его земного наместника – его самого. Не чуждый вызова, он должным образом отряхнул «Константинов дар» и написал разным государям, выдвинув шокирующее предположение, что они, возможно, захотят передать свои королевства «святой Римской церкви». Однако даже Григорий, никогда не обманывавший собственные ожидания, похоже, понимал, что эта идея, в общем и целом, обречена на провал. Например, спустя несколько месяцев после Каноссы, обращаясь к королям Испании, он не успел заявить, что весь полуостров принадлежит Святому Петру, как тут же поспешно признал, что «конечно, как несчастья прошлых времён, так и определённая небрежность наших предшественников до сих пор затмевали это». И это ещё мягко сказано. Действительно, по правде говоря, правителям нужно было быть либо очень набожными, как графиня Матильда, либо очень жаждущими легитимности, как Роберт Гвискар, чтобы стать вассалами Святого Петра. Даже сам Григорий, хотя и оставался непоколебимо убеждённым в правах папства, не был полностью

не осознавая этого. Он, возможно, и был непреклонен в своих стремлениях, но в своих методах зачастую гораздо менее. В конце концов, как столь убедительно продемонстрировала нормандская линия фронта при Гастингсе, в тактическом отступлении нет ничего постыдного, если оно служит делу окончательной победы. Когда сам Завоеватель, например, получив приглашение от настойчивого легата стать вассалом Святого Петра, ответил дипломатичным фырканьем, Григорий решил не форсировать события. Вильгельм, по сравнению с Генрихом, был образцовым партнёром Римской церкви; зачем же тогда рисковать отчуждением короля, способного служить «образцом праведности и образцом послушания для всех правителей земли»?

Таким образом, для Григория, как и для любого полководца, ведущего войну на нескольких фронтах, стратегия заключалась не только в удержании позиций, несмотря ни на что, но и в оценке того, какие линии можно было законно оставить ради достижения меньшего преимущества. Конечно, как показали тяжёлые события, предшествовавшие Каноссе, он не боялся идти на прямую конфронтацию с королями; и всё же Григорий также ценил преимущества, которые можно было получить от примирения. Например, в Испании, как и в Англии, он в конечном итоге решил не испытывать судьбу: король Леона, не кто иной, как Вильгельм Завоеватель, сочетал в себе глубокую преданность Римской церкви с властным и несгибаемым характером. Действительно, репутация Альфонсо VI была настолько грозной, что, по мрачным слухам, он был виновен в братоубийстве, не говоря уже о том, что в 1072 году, взойдя на престол, он унаследовал престол после своего брата, убитого в преступлении, которое…

– по крайней мере, официально – так и не была раскрыта. Учитывая, что второй брат был приговорён к пожизненному заключению, а один из его кузенов таинственным образом упал со скалы, такой король явно был человеком, чьи интересы было опасно переходить.

– и Григорий не захотел этого делать. Действительно, если не считать короткой ссоры, спровоцированной выбором Альфонсо неподходящей жены, отношения между папой и королём стали настолько тёплыми, что в 1079 году, всего через два года после отказа в его попытке претендовать на Испанию ради Святого Петра, Григорий мог похвалить своего корреспондента за его «возвышенное смирение и верное послушание». Можно было бы подумать, что это немного перебор, но с точки зрения Рима это выглядело совсем иначе. Альфонсо, возможно, и не признавал себя вассалом папства, но, во всяком случае, как покровитель реформ, он был достоин стоять в одном ряду с любым государем христианского мира. Неважно, что испанцы, вспоминая славные дни, когда Толедо был святым городом вестготов,

вместо сарацинской столицы, все еще придерживалась устаревших и еретических ритуалов —

Альфонсо с радостью отменил их все. В 1080 году королевским указом, определяющим римскую форму мессы, она была введена во всём королевстве.

Сам Альфонсо театральным жестом бросил ногой в костер вестготский служебник. Именно такое сильное лидерство Григорий всегда ценил в короле.

Ибо, хотя Святой Отец и был человеком Божьим, он был весьма искушён в мирских делах. Будучи сам лидером, за плечами которого целая жизнь дипломатических манёвров, Григорий не питал особых иллюзий относительно характера военачальников, с которыми ему, как Папе, приходилось иметь дело.

Тем не менее, это, конечно, не означало, что неизбежные компромиссы, на которые ему пришлось пойти в результате, были легко угодны его совести. То, что вселенская Церковь продолжала зависеть от поддержки зачастую кровожадных государей, никогда не переставало его раздражать и огорчать. Действительно, спустя несколько лет своего папства, а иногда, в моменты мрачных настроений, Григорий не раз подвергал сомнению саму основу мирской власти.

«Ибо кто не знает», - с горечью воскликнул он однажды, - «что короли и герцоги ведут свое происхождение от людей, не ведающих Бога, убийц, которые возвысились над себе равными посредством гордыни, грабежа и предательства, все время подстрекаемые Дьяволом, который есть князь мира сего?»

Поразительный вопрос – и задать его мог, пожалуй, только человек скромного происхождения. Для самого Григория, всю жизнь трудившегося над тем, чтобы Церковь стала оплотом против легионов «древнего врага», подозрение в коварстве дьявола было вполне естественным: оно подталкивало его ко всё более настойчивым трудам. И всё же, с удовлетворением размышляя о всеобщем охвате всех своих усилий и о том, как огромное влияние разбросанных по земле народов, от шведов до ирландцев, удалось успешно привести к общему послушанию, Григорий всё больше осознавал сатанинскую и сгущающуюся тьму. Ему было бы хорошо призвать князей на краю света признать вселенский авторитет «Святого Петра и его наместников, к которым божественное провидение предназначило причислить и наш жребий», — но что, если в то время, как он это делал, самая страшная угроза из всех таилась в самом сердце христианского мира? Что, если авангард Антихриста уже…

Собираются ли силы для нападения на престол Святого Петра? Именно эта чудовищная перспектива, возникшая на седьмом году его папства, всё больше нависала над Григорием. «И поистине, — размышлял он, — в этом нет ничего удивительного, ибо чем ближе время Антихриста, тем яростнее он стремится уничтожить христианскую религию».

В конце 1077 года, когда благочестивая и почтенная мать Генриха умирала, её больше всего утешала уверенность в том, что её сын и её духовный отец, два человека, которым она посвятила так много своей жизни, наконец-то примирились, и что великий раскол христианского мира был заключён навсегда. Возможно, поэтому, к лучшему, что императрица Агнесса скончалась вместе с ней. Несмотря на поцелуй прощения, дарованный Григорием Генриху в Каноссе, и на весь дух компромисса, характерный для их взаимоотношений сразу после этого, оба оставались верны позициям, на которые ни один из них не мог пойти: позициям, которые, в конечном счёте, были непримиримы. Генрих, наконец осознавший все революционные последствия политики Григория, решил никогда не отказываться от своего права инвеституры; точно так же, как Григорий, непоколебимо убеждённый в своём божественном призвании, оставался не менее решимым отречься от него навсегда. Неудивительно, что напряжение, которое, казалось, так резко ослабло в Каноссе, вскоре снова начало обостряться. Осенью 1078 года Григорий, ясно дав понять то, что до сих пор оставалось дипломатически непрозрачным, издал роковой указ: «что ни один священник не должен получать инвеституру епископства, аббатства или церкви из руки императора или короля». В ответ Генрих в то же самое Рождество инвеститурировал двух архиепископов. Прошёл год и больше, а королевской власти всё ещё не было. Да и почему бы и нет?

У Генриха были все основания для уверенности. В Саксонии поддержка Рудольфа наконец начала давать сбои. Конечно, теперь не было ни малейшей надежды на то, что антикороль покинет свою всё более тесную базу. Генрих мог считать себя столь же надёжным на троне, как и после сокрушительного отлучения от церкви. Неудивительно, что, впервые получив формальное требование отказаться от права инвеституры, он решил разоблачить Григория как блеф.

И неудивительно, что, Григорий есть Григорий, Папа также отказался уступить. Вызов, как показалось возмущённому понтифику, был брошен ему самому лишь случайно: ведь Генрих попирал сам замысел Божий. В начале 1080 года, незадолго до назначенного синода в Риме, Дева Мария явилась Григорию в видении и заверила его в небесной поддержке тех ужасных шагов, которые он теперь должен был предпринять как явный и неотложный долг, как глава Вселенской Церкви. И действительно, 7 марта Папа приветствовал собравшихся на собор делегатов могучим стоном, а затем, хлынув потоком мучительных слов, объявил, что Генрих вновь «справедливо низложен с королевского сана за свою гордыню, неповиновение и ложь».

Демонстрация нейтралитета, которую Григорий с такой неукоснительной выдержкой сохранял со времён Форхейма, наконец была разрушена. Со всей силой своего авторитета и всеми невидимыми легионами Божьими, в распоряжении которых у него не было оснований сомневаться, он теперь полагался на поддержку Рудольфа.

Короче говоря, всё, чего он когда-либо добивался, было поставлено на карту ради одного-единственного предположения: что в его силах окончательно уничтожить Генриха. В ту же Пасху, в ужасной обстановке собора Святого Петра, Григорий не колеблясь открыто заявил о всех ужасающих масштабах того, что теперь поставлено на карту между ним и его противником. «Ибо да будет известно всем вам, — произнёс он, — что если он не придёт в себя к празднику Святого Петра, то умрёт или будет низложен. Если же этого не произойдёт, мне больше не следует верить».

Григорий, однако, не желал полностью доверить свою судьбу защите апостола. Тем летом, стремясь обеспечить себе и земную защиту в дополнение к небесной, он глубоко вздохнул, подавил свои сомнения и согласился на встречу с Робертом Гвискаром. Герцог Апулии, который в 1074 году ответил на своё отлучение захватом Амальфи и угрозами Беневенто, теперь был формально освобождён и вновь утверждён в качестве папского вассала. Унизительная уступка для Григория, конечно, но и неизбежная. И действительно, в конце июня того же года, прямо в разгар переговоров с нормандским герцогом, из Германии пришли зловещие новости. Сообщалось, что Генрих, повторив тактику четырёхлетней давности, ответил на низложение Григорием, созвав собор своих епископов и надавив на них, чтобы они, в свою очередь, низложили Григория. Целый ряд преступлений был приписан «Гильдебранду»: разжигание войны,

конечно, и неизбежная симония, но также, и что более изначально, пристрастие к порнографическим шоу на полу.

Но это было не самое худшее. Генрих предпринял ещё один, ещё более опасный шаг. Был назначен новый папа: архиепископ Равенны, дальний родственник графини Матильды по имени Гвиберт.

Неудивительно, что в день Святого Петра, 29 июня, сторонники Григория затаили дыхание, ожидая, когда этот самозванец будет сражён вместе с Генрихом; но ничего не произошло. Эти двое не только продолжали жить и процветать, но и многим, с наступлением осени, казалось, что Всевышний взял курс на активную поддержку преданного анафеме короля. Например, 15 октября, когда леди Матильда отправилась по дороге в Равенну, пытаясь похитить своего родственника-выскочку, она и её армия рыцарей попали в засаду и были так жестоко избиты, что им не оставалось ничего другого, как с позором отступить в ближайший укрытие.

В то же время, в Саксонии, у разлившейся реки к югу от Мерзебурга, дело Григория постигло ещё более страшное бедствие. Рудольф Швабский, встретившись с Генрихом в очередной жестокой, но нерешительной битве, лишился руки, державшей меч, и через несколько часов умер от потери крови. Увечье показалось его врагам столь же справедливым, сколь и ужасным: ведь смертельный удар был нанесён по руке, которой антикороль некогда клялся быть вассалом Генриха. Пророчество Григория о том, что «в этом году умрёт лжекороль», теперь казалось слишком мрачной иронией. Казалось, Бог действительно вынес приговор – но не Генрих был найден виновным.

И даже сам Григорий, который, естественно, пренебрег участием в этом анализе, после смерти Рудольфа, возможно, испытал лишь некоторое недоумение перед таинственными деяниями Всевышнего и с тревогой посмотрел на север. Неважно, что саксы оставались такими же упрямыми и неукротимыми, как и прежде: они также были истощены и лишены лидера, и Генрих наконец-то мог позволить себе не обращать на них внимания. Дорога на Рим была открыта, и с приходом весны он ею воспользовался. К маю он и его армия разбили лагерь перед городскими воротами. Там, однако, к большому разочарованию Генриха, им пришлось остановиться. Неважно, что будущий император позаботился взять с собой Гвиберта, предвкушая коронацию в соборе Святого Петра: