И Генрих, почувствовав шанс спасти свою шкуру, пусть даже и ценой огромных потерь, должным образом дал понять, что готов склонить шею перед человеком, которого он теперь снова называл «господином папой Григорием». Десять дней посланники из враждующих лагерей курсировали туда и обратно через Рейн, пока в должное время не был выработан шаткий компромисс. Подробности этого соглашения были для Генриха унизительны. От него требовалось принести клятву послушания Григорию; отменить приговор Вормса; раз и навсегда изгнать своих отлученных советников. Однако одно условие казалось особенно зловещим: папа, как настаивали враги Генриха, должен был быть приглашен на собрание в Аугсбурге, чтобы вынести приговор королю, решить, даровать ли ему отпущение грехов, и выслушать саксонцев и южных герцогов, настаивающих на его низложении. Поистине дамоклов меч.

И всё же, несмотря ни на что, Генрих добился своей главной цели и сорвал планы своих врагов. По крайней мере, на какое-то время он остался королём.

И хотя собрание в Аугсбурге было назначено на февраль, годовщину его отлучения от церкви, и дату, до которой оставалось уже всего три месяца, он не был полностью лишен свободы маневра.

Сначала Генрих отправил Григорию срочное письмо, умоляя разрешить ему приехать в Рим для отпущения грехов, где оно могло бы быть даровано ему в уединении. Затем, получив прямой отказ, он решил…

на отчаянный шаг. Зная, что Григорию, если он прибудет в Аугсбург в феврале, придётся провести в пути всю зиму, Генрих решил поступить так же. Его план: направиться на юг, пересечь Альпы и попытаться встретиться с папой не в Аугсбурге, а в Италии. «Ибо по мере приближения годовщины отлучения короля от церкви он понимал, что у него нет иного выбора, кроме как получить отпущение грехов до этой даты. В противном случае, по приговору князей, которые вместе будут судить его, его дело будет окончательно обречено, а его королевство потеряно навсегда».

Итак, вскоре после Рождества, в самый разгар зимы, Генрих начал восхождение на Альпы. Впереди, обледеневшая и глубоко занесенная снегом, вилась дорога, которая в конце концов привела его в Италию, к воротам Каноссы.

Все перевернуто с ног на голову

В начале лета 1076 года, когда люди начали осознавать весь ужас кризиса, поразившего христианский мир, аббат Клюни столкнулся с ужасающим явлением. Вильгельм Утрехтский, тот самый епископ, который всего месяц назад осмелился с кафедры своего собора осудить Григория как лжепапу, внезапно материализовался перед Гуго, весь объятый огнём. «Я мёртв», – воскликнул епископ в агонии. – «Мёртв и погребён в аду!» – и исчез так же таинственно, как и появился. И действительно, несколько дней спустя в Клюни пришло мрачное подтверждение вести, явившейся в видении. Епископа Утрехтского действительно больше не было.

Под влиянием этого тревожного опыта аббат Гуго послушно поставил перед собой задачу спасти своего крестника от подобной адской участи. В начале ноября, перейдя границу Рейха , он самоотверженно

поставил под угрозу собственные перспективы спасения, встретившись с отлучённым королём и убеждая его придерживаться избранного пути покаяния. Затем, направляясь на юг, Гуго отправился в Рим, где испросил прощения за свои отношения с Генрихом у самого папы. Григорий с готовностью дал его. Отношения между ними долгое время были близкими. «Мы идём одним путём», – как позже выразится Григорий, – «одними мыслями и одним духом». Действительно, помимо своей горячо любимой духовной дочери, графини Матильды, Гуго был единственным человеком, которому суровый и самодисциплинированный понтифик когда-либо приходил в голову признаться в своих личных тревогах. Показательно, что больше всего он ценил в аббате именно те качества сострадания и снисходительности, которых он так часто чувствовал себя обязанным остерегаться в себе в силу всех своих обязанностей пастыря христианского народа. Попытки Гуго заключить мир, хотя поначалу и были отвергнуты, определённо не были встречены с неодобрением. Покидая Рим в тот морозный декабрь, отправляясь в роковую попытку добраться до Аугсбурга и встретиться с немецкими князьями, папа позаботился о том, чтобы аббата Клюни сопровождал его. Вскоре после этого, переправившись в Тоскану, к нему присоединилась госпожа Матильда. Так случилось и в новом году, когда папской свите донесли ошеломляющую новость о переходе Генриха через Альпы, Григорий, посреди паники, вызванной его спешной отъездом в Каноссу, обнаружил, что его поддерживает поддержка двух людей, на чью поддержку он всегда больше всего полагался. Их совет в этот критический момент его жизни был непоколебим. Оба, ещё до прибытия Генриха к воротам крепости Матильды, встретились с королём и обещали защищать его дело. Оба сдержали своё слово. Пока Григорий сидел у окна и смотрел на царственного просителя, дрожащего внизу на снегу, они оба решительно настаивали на милосердии.

И это было правильно. Для Матильды, хотя она и сохраняла беззаветную преданность Святому Отцу, выгода от дружбы Генриха, её сюзерена и троюродного брата, была очевидна – не в последнюю очередь потому, что после смерти её матери годом ранее она правила единолично, как защитница своих земель. Гуго же, в свою очередь, стремясь к освобождению своего крестника из зияющих пастей ада, не считал нужным задумываться о том, какое влияние отпущение грехов Генрихом может оказать на планы и надежды Григория на переустройство падшего мира. В конце концов, монахи Клюни уже были настолько близки к ангельскому состоянию, насколько это было возможно для плоти и…

Кровь должна быть. Вместо того чтобы стремиться разделить с остальным человечеством их собственное чудесное состояние, они инстинктивно стремились охранять стены своего аббатства. В то время как Григорий без колебаний бросал закалённых воинов, таких как Эрлембальд, сражаться за дело реформы, не снимая с седла, Гуго неизменно настаивал на противоположном и поощрял любого кающегося рыцаря сменить кольчугу на клобук.

Действительно, учитывая очарование и таинственность имени Клуни, даже герцоги порой покидали свои княжества ради монастырей аббатства. «Пастухи бегут, как и псы, стерегущие свои стада», — однажды в порыве неприкрытого раздражения Григорий бросился на Гуго.

«Возьмите или примите только герцога в тишине Клюни, и вы оставите сто тысяч христиан без опекуна!» Хотя Папа и знал, что и он, и аббат – союзники в общей борьбе, бывали моменты, отчаянные моменты, когда он опасался, что они могут тянуть их в разные стороны. В такие моменты осознание того, насколько он одинок перед лицом всех своих обязанностей, давило на него с особенной тяжестью. «Ибо мы несем тяжкое бремя не только духовных, но и мирских забот; и мы ежедневно боимся пасть под надвигающимся бременем, ибо в этом мире мы не можем найти ни помощи, ни поддержки».

Таково было мрачное признание, которое Григорий сделал Гуго в 1074 году, в самый первый год своего папства. Он вполне мог повторить его, и с ещё большей справедливостью, в Каноссе.

Конечно, его промедление с вызовом Генриха с холода было проявлением не упрямого высокомерия, как впоследствии утверждали его критики, а скорее нерешительности, растерянности и сомнений в себе. Григорий, человек железной решимости, не знал, что делать. Манёвр короля полностью обошёл его. В результате он оказался перед мучительной дилеммой. Григорий понимал, что стоит отпустить Генриху грехи, и всё доверие, которое возложили на него немецкие князья, неизбежно будет предано. Однако отказаться проявить милосердие к униженному королю – значит нарушить свой долг перед Самим Всевышним: служить Ему проводником Его прощения и благодати. Такое соображение, в конечном счёте, должно было быть признано первостепенным. Итак, на третий день покаяния Генриха Святой Отец должным образом дал добро страже у ворот.

Короля наконец впустили в замок, благословили поцелуем и пригласили на мессу. Однако все это время в глубине души Грегори жил страх

чувствовал, что его обманули, что его перехитрили, что его противник одержал победу.

Похоже, тревога терзала и Генриха. Войдя в крепость кузена, он почувствовал, как его желудок сжался. Когда они с Григорием сели вместе, чтобы отметить примирение трапезой, она не увенчалась успехом. Вряд ли в этом виноват был уровень предлагаемых блюд: ведь леди Матильда была наследницей древнего рода гурманов, а бальзамический уксус из Каноссы, в частности, пользовался международной известностью. Однако и Папа, и король не проявили особого аппетита. Григорий, как всегда аскетичный, довольствовался редкими кусочками травы; в то время как Генрих, несмотря на трёхдневное покаяние, едва съел кусочек. Его неловкость, пожалуй, была вполне ожидаема. Пиры, которые должны были стать ритуалами, призванными донести до подданных всю полноту его королевского достоинства и власти, слишком часто подчёркивали совершенно противоположное. В молодости его гости регулярно развлекались, устраивая драки из-за рассадки гостей. В одном печально известном случае два епископа собрали враждующие банды знатных особ, чтобы решить, кто из них достоин звания. В другой раз группа монахов, возмущённых тем, что Генрих подарил их монастырь архиепископу Кёльнскому, ворвалась в королевский зал и на глазах у всего двора разгромила обеденный стол.

Неудивительно, что любой намёк на неловкость за трапезой не способствовал проявлению королём своих лучших качеств. Теперь, когда он добился от Григория желаемого, он, конечно же, не желал задерживаться дольше необходимого на месте своего унижения. После очередной встречи с папой, состоявшейся неподалёку, во второй цитадели Матильды, Генрих уехал. К апрелю, после спешного турне по Северной Италии, он вернулся в Рейх.

Где мрачные предчувствия Григория о том, как немецкие князья отреагируют на его отпущение королю грехов, уже полностью оправдались. Враги Генриха, получив известие о Каноссе, отреагировали на него с изумлением и ужасом. Не прошло и месяца, как Григорий, полудерзкий и полуизвиняющийся, объяснил своё решение, как мятежные князья собрались на мрачное собрание во Франконии, в городе Форхайм. Там, вместо того, чтобы ждать прибытия самого Григория в Германию, как они намеревались ранее, они быстро приступили к доставке

собственное решение. 13 марта они официально согласились, что Генрих, независимо от того, какое решение по этому вопросу будет принято в Каноссе, должен оставаться низложенным. Затем, два дня спустя, после явно предопределённого голосования, было объявлено об избрании нового короля: герцога Рудольфа Швабского. Роковой шаг: хотя на протяжении веков антипапы часто появлялись, никогда прежде не было помазанного антицезаря. Мятеж в королевстве Генриха быстро превращался в нечто неукротимое. То, что прежде было лишь спонтанными ропотами, теперь сотрясало саму основу Рейха . Угроза исходила не только от династических распрей, которые постоянно терзали его, но и от гораздо более тотальной формы конфликта: гражданской войны, беспощадной, какой не знала ни одна христианская держава.

Не то чтобы это сразу стало очевидно Генриху. Воодушевлённый успехом своей гамбита при Каноссе, он гордо пересёк Альпы, сияя от самоуверенности и презрительно отзываясь о своём неожиданном сопернике.

Большинство южных князей, уклоняясь от пути открытой измены, неохотно последовали за ним; Швабия, собственное герцогство Рудольфа, была захвачена и опустошена; сам Рудольф, отказавшись от попытки спокойно и величественно обойти Рейх , как и подобает королю, был отправлен в Саксонию. Однако, прибыв в этот очаг восстания, он и его сторонники сумели закрепиться так неприступно, что Генрих, несмотря на неоднократные попытки, обнаружил, что не может их сдвинуть. Результатом стал тупик, причем все более кровавый. Битва за битвой - и каждая нерешительная. Армии, состоявшие в основном не из кольчугоносных всадников, а скорее из мобилизованных пехотинцев, торговцев и крестьян с алебардами, обеспечивали обоих королей достаточным количеством копий, чтобы снова и снова возвращаться на поля сражений. Война такого масштаба казалась самим немцам чем-то беспрецедентным и ужасающим; И поэтому, неизбежно – ибо привычка предвкушать апокалипсис к тому времени глубоко укоренилась в христианском народе – многие видели в нём предвкушение конца света. Саксы, даже сражаясь во имя дела, смытого со страниц языческой истории – того, что древние называли «libertas», или «свободой», – в то же время никогда не сомневались в том, что они – оружие небесное. Генрих, по их горячему мнению, был низложен справедливо и бесповоротно, как «открытый враг Церкви». Поэтому умереть за свободу своего народа было…

чтобы умереть мученической смертью за Христа. Даже послы самого Григория в Саксонии, ехавшие в свите Рудольфа и благословлявшие его воинов, неоднократно подтверждали это. Один из них прямо заявил, что Генрих — «часть Антихриста».

За это заявление Рудольф, конечно же, был очень благодарен.

Тем не менее, отчаянно стремясь распространить свою власть за пределы Саксонии, он не отказался бы от большей поддержки самого Святого Отца. Не то чтобы он был одинок в своём разочаровании по этому поводу. Генрих, после Каноссы, тоже считал папскую поддержку своим правом: достойной наградой за покаяние. Оба короля, считая само собой разумеющимся, что Всевышний на их стороне, должным образом настаивали на папском осуждении друг друга; но Григорий, на этот раз смягчив свою природную решимость, стремился сохранять строгий нейтралитет. Он, безусловно, был удручён резнёй в Германии и отчаянно желал её окончания, но его главной заботой, как и прежде, оставалось сохранение свободы Церкви. Если Генрих в этом отношении явно заслуживал меньше доверия, чем Рудольф, то он, похоже, был более склонен к победе как окончательный победитель: соображение, которое даже Григория могло вдохновить на выжидательную позицию.

И всё же вывод, который большинство людей сделали бы из этого – что существуют неизбежные ограничения на то, чего любой папа может надеяться достичь в мире, управляемом мечом, – был тем, который он всё ещё презирал делать. Огненный, обжигающий, вулканический: Григорий оставался тем, кем он всегда был. Говорили, что даже в младенчестве по его пеленкам пробегали неземные искры; и во взрослом возрасте не только чудесный нимб пламени иногда озарял его голову, но и ещё до того, как он был возведён на престол Святого Петра, ему было даровано видение своего будущего, эффектно освещённое огнём. Ибо ему приснился знаменитый сон: «пророчество о папском превосходстве и могуществе, что из его уст вырвалось пламя и зажгло весь мир». Врагам Григория, какими бы нечестивыми они ни были, это казалось явным предзнаменованием разрушения, которое ему было суждено обрушить на христианский народ; но его сторонники знали лучше.