Этот момент лишь подчеркивался разительным контрастом между папским крахом и его собственным впечатляющим триумфом. Григорий отправился в свой поход в июне 1074 года, ровно за год до того, как сам Генрих поведёт цвет Рейха к победе над мятежными саксами. Первая остановка: рандеву с его несколько невероятным главным сторонником. «Моя самая любимая и любящая дочь», — обычно обращался Григорий к леди Матильде Тосканской. Папа не стеснялся признавать свои обязательства перед женщиной, которой ещё не исполнилось тридцати. Хотя отчим Матильды, герцог Готфрид Бородатый, умер ещё в 1069 году, её мать, графиня Беатриса, блестяще преуспела в том, чтобы сохранить за собой все обширные владения дома Каносса и подготовить своего единственного ребёнка к наследованию их власти. Энергичная, красивая и светловолосая, Матильда едва ли была типичным лейтенантом реформ -

и все же она уже показала себя бесценной. Выращенная ею

целомудренная и благочестивая мать, страстно верившая во все, за что выступал новый Папа, она не колеблясь предложила ему армию из тридцати тысяч рыцарей и взяла на себя обязательство сопровождать его предполагаемую экспедицию.

Грегори, вместо того чтобы пытаться ее отговорить, был так воодушевлен ее

«сестринская помощь», что он приступил к привлечению к этому предприятию достопочтенной императрицы Агнессы. Вскоре к нему присоединилась и графиня Беатриса. Однако противники Григория, вместо того чтобы дрожать от страха при виде столь впечатляющей женской поддержки, отреагировали весельем. Особенно громко издевались норманны Гвискара. Возможно, если бы Григорию удалось разгромить их перед походом на Константинополь, как он намеревался, насмешки утихли бы – но этого не произошло. Всего через две недели после начала кампании Беатриче и Матильде пришла весть о восстании в Тоскане. После вынужденного отступления у Григория не осталось иного выбора, кроме как отказаться от всей экспедиции. Затем, вернувшись в Рим, он заболел. Гроб Господень казался таким далеким.

Даже спустя год с лишним после фиаско ущерб так и не был полностью возмещен. Широко распространялись насмешки о том, что управление Церковью было передано в руки кучи женщин. Высказывались и шокирующие обвинения в «ужаснейшем скандале». Многим епископам, особенно уставшим от назойливых требований Рима навязать своим священникам монашеский образ жизни, тёплые отношения Григория с Матильдой казались вопиющим лицемерием. Что это было, заявляли они, если не «близость и сожительство с чужой женщиной»? Очевидная несправедливость, но, с другой стороны, как прекрасно знал сам Генрих, намёкам едва ли хватало правды, чтобы нанести ущерб. Особенно в Рейхе , где епископы были ещё более высокомерны, чем где-либо ещё в христианском мире, и ещё более остро ощущали своё достоинство, многие были заинтересованы в том, чтобы думать о новом папе самое худшее. «Этот человек — угроза!»

Один архиепископ фыркнул: «Он смеет командовать нами, словно мы его приставы!» Другие, возмущенные резкими требованиями Григория обязать священников отказаться от жён, требовали ответа, не планирует ли он укомплектовать церковь ангелами. Подобный сарказм не оказал абсолютно никакого воздействия на самого Григория. Более того, к 1075 году его предписания против женатых священников, а также против симонии, достигли совершенно нового уровня категоричности. В феврале четыре епископа были отстранены от сана за непослушание.

Затем, в июле, один из них, особенно заядлый симонист, был низложен.

Наконец, в конце года, Григорий применил против угрюмой и непокорной имперской церкви самое разрушительное оружие реформаторов. «Мы слышали, — писал он в открытом письме подданным короля Генриха, —

«что некоторые из епископов, живущих в ваших краях, либо потворствуют, либо не замечают, как священники содержат женщин». Таких людей, восставших против власти Святого Петра, он теперь призвал на суд общественного мнения.

«Мы повелеваем вам, — наставлял Григорий народы Рейха , — ни в коем случае не подчиняться этим епископам».

Этот папский гамбит казался опасным и извращенным, безответственным и преступным самим возмущенным епископам. Генриху IV тоже – ведь естественно, что в то время, когда ему только-только удалось потушить лесной пожар мятежа в Саксонии, последнее, что он хотел бы видеть к северу от Альп, было что-либо похожее на Патаренов. В конце концов, роль и долг его епископов заключались в том, чтобы служить ему в качестве его главных министров: только дестабилизируй их, и весь Рейх рисковал пошатнуться. Однако даже это было не самой смертельной угрозой, исходящей от решимости Григория подчинить имперскую церковь: ибо всегда, грохоча под королевскими ногами, как это было с тех пор, как кризис впервые разразился в Милане, там ждала потенциально еще более взрывоопасная опасность. Несмотря на все показное временное раскаяние Генриха, спор о том, кто имел право инвестировать городского архиепископа – король или папа – все еще не был разрешен; А в феврале, потеряв терпение, Григорий попытался форсировать события и окончательно навязать своего кандидата, сделав роковой шаг. Постановлением официального синода Римской церкви «право короля назначать епископов с этого момента было открыто запрещено»: мера, конечно, направленная против Милана, но с потенциально разрушительными последствиями для королевской власти на всей территории Рейха . В конце концов, без права инвестировать епископов, как Генрих мог бы назначать своих министров, навязывать свою власть и управлять королевством? Какое будущее ждало бы империю в таком случае?

Григорий, возможно, не имел этого в виду, но его попытка выиграть битву грозила ему настоящей войной.

Это был серьёзный просчет. Убаюканный ложным чувством безопасности кажущейся покладистостью молодого короля, Григорий фатально переоценил королевский нрав. По правде говоря, политика умиротворения Генриха по отношению к папству

всегда было лишь временным выходом. Его неизменным инстинктом, когда его загоняли в угол, было выйти на ринг с боем. К осени, наконец, разгромив саксов, Генрих успешно пробился из одного

– и мог направить все силы на то, чтобы сбежать от другого. К счастью для него, за последние несколько месяцев многое изменилось в его пользу.

Во-первых, в конце марта Миланский собор был охвачен ужасным пожаром: катастрофа, воспринятая большинством миланцев как кара патареев. Несколько недель спустя, и последние сомнения в том, что Бог решительно отвернулся от Эрлембальда, развеялись, когда папский капитан попал в засаду и был зарублен, его сторонники среди духовенства были изуродованы, а оставшиеся сторонники отправлены в изгнание. К началу осени, после разгрома саксов и полного освобождения Милана от сторонников Григория, Генрих наконец почувствовал готовность действовать. Игнорируя конкурирующие претензии Атто и Готфрида на епископство, он хладнокровно выдвинул третьего кандидата: дьякона Тедальда, участвовавшего в его свите на саксонских войнах. Но это был далеко не предел провокаций Генриха. Почти три года Григорий давил на него, требуя отставки советников, отлученных Александром II, и тот уклонялся от ответа. Теперь, демонстративно сыпя соль на папские раны, он решил отправить одного из них в Милан, чтобы тот служил Тедальду его телохранителем. Это, конечно, было дерзким и дерзким заявлением о королевской власти, но в контексте надвигающегося кризиса это было ещё одним просчетом. Хотя Папа сильно недооценил короля, вскоре стало ясно, что король недооценил Папу ещё сильнее.

В первый день нового 1076 года, когда Генрих восседал в королевском великолепии, окруженный великими князьями Рейха , казавшийся владыкой всего, что его окружало, к нему были доставлены три запыхавшихся посланника в плащах. Всего три недели им потребовалось, чтобы добраться по зимним дорогам из Рима в Саксонию: красноречивый пример того, насколько срочной была их миссия. Вместе с письмом от Григория, написанным скорее с печалью, чем с гневом, они несли королю устное послание: более суровое, более предостерегающие, в общем, более угрожающее. Либо Генрих должен был признать все свои преступления, постановил Папа, и покаяться за них, – иначе «он не только будет отлучен от церкви до тех пор, пока не возместит должный ущерб, но и будет лишен всего своего королевского достоинства без надежды на исправление». Такой ультиматум красноречиво говорил о мужестве Григория, его здравомыслии.

убеждённости и непоколебимой уверенности в себе: ведь к этому времени он гораздо лучше понимал характер своего противника. Бросив перчатку, он бы предвидел вероятный ответ. Ответ, который, конечно же, не замедлил последовать.

Прошло всего тридцать лет с тех пор, как Генрих III на Синоде в Сутри преподал мастер-класс по устранению надоедливых пап.

Теперь, решив показать себя превосходящим всех, его сын задался целью повторить переворот. Три недели спустя, в новом году, целых две трети епископов Рейха собрались на пышную конференцию в Вормсе. Их миссия была тем, в чём Генрих не скрывал абсолютно ничего: обеспечить устранение Папы. Решение епископов? Настаивать на том, что возвышение Григория было всего лишь фаворитом римской черни, а не выбором Генриха и кардиналов, – и что, следовательно, он вообще не был папой. Ловкий манёвр – и тот, который Генрих, естественно, был в восторге. Однако, чтобы немного оживить ситуацию, он позаботился о том, чтобы для пущей важности были добавлены некоторые дополнительные обвинения: что Григорий неоднократно давал ложные показания; что он обращался с императорскими епископами как с рабами; что он имел связь с леди Матильдой. Затем всё было собрано и отправлено с посланником к человеку, которого имперские епископы теперь пренебрежительно называли «Гильдебрандом». Сам Генрих был ещё грубее. «Пусть на престоле Святого Петра сядет другой, — провозгласил он звонко, — тот, кто не будет прикрывать насилие видом религии, но будет проповедовать чистое учение Святого Петра. Я, Генрих, король Божьей милостью, со всеми нашими епископами говорю вам: спуститесь, спуститесь!»

Но Григорий не спустился. Вместо этого, едва получив приглашение Генриха отречься, он приготовился приказать открыть врата ада и распахнуть их настежь, готовый принять упрямого короля. В той самой церкви, где его впервые провозгласили Папой, перед полным собранием Римской церкви и в присутствии мощей Святого Петра, он приказал зачитать письмо из Вормса – и вопли ужаса, которые оно вызвало, были ужасны. Неделю спустя, когда Григорий официально подтвердил ужасный приговор об отлучении короля, престол Святого Петра, как говорят, внезапно раскололся надвое. Чудо, от которого кровь застыла в жилах: ведь половина христианского мира действительно была отделена от…

другое. Условия анафемы Григория были ужасны и беспримерны.

«Я принимаю от короля Генриха, сына императора Генриха, восставшего против Церкви с неслыханной гордостью, управление всем королевством немцев и итальянцев. И я освобождаю христианский народ от любой присяги, которую они давали или принесут ему. И я запрещаю кому-либо служить ему как королю». Показания, которые, будучи однажды произнесены, ужасающим эхом прокатились по всему христианскому миру. Действительно, нервозность по поводу того, что они могли навлечь на себя и на Рейх, немедленно начала терзать епископов Генриха серьезными сомнениями. На Пасху, когда король призвал их донести на «Гильдебранда» христианскому народу, только один, Вильгельм Утрехтский, был достаточно смел, чтобы сделать это — и в его собор тут же ударила молния. Неделю спустя он страдал от мучительных желудочных спазмов. Месяц спустя он умер. Епископы Вильгельма, вместо того чтобы продолжать поддерживать короля, столь явно проклятого, начали всё больше отступать. Многие из них, беспокоясь за свои души, поспешили примириться с Григорием –

который, со своей стороны, дипломатично поспешил снова принять их в свои ряды. Генрих, которого во время объявления войны в Вормсе приветствовали все, теперь оказался брошенным на произвол судьбы прямо на поле боя.

И не только епископы оказались друзьями на ненастье. Великие сеньоры Рейха , которые на Рождество казались такими запуганными, такими исполнительными, такими верными, на самом деле просто выжидали. Как и их братья-князья церкви, они следили за «великими бедствиями, обрушившимися на Содружество», с большим благочестивым ужасом, но и с немалым причмокиванием, ибо потрясения означали для них новые возможности. И действительно, к лету угли саксонского негодования снова разгорелись в открытое пламя. В августе – неопровержимое доказательство перемены ветра – Оттон Нортгеймский решил снова дезертировать. Что ещё более зловеще, пока Генрих боролся и не смог сдержать возобновившееся восстание, южные князья также готовились показать свою силу. В сентябре герцог Рудольф и множество его влиятельных союзников разослали призыв дворянам всего Рейха, приглашая их в город Трибур на восточном берегу Рейна, чтобы попытаться, как они выразились, «положить конец различным бедствиям, которые долгие годы нарушали покой Церкви». Или, выражаясь проще: обсудить возможные

Свержение короля. Каждый сеньор, приезжавший в Трибур, понимал, насколько высока ставка. И сам король тоже. Ослабленный чередой бедствий, обрушившихся на него после Пасхи, он прекрасно понимал, что у него нет никакой надежды предотвратить собрание силой. Вместо этого, собрав тех немногих сторонников, на которых он ещё мог рассчитывать, он хромал в город Оппенгейм, расположенный прямо напротив большого собрания князей, на дальнем берегу Рейна, – и там, словно раненый лев, бдительно, но бессильно следил за теми, кто мог подумать о его расправе.

И, конечно, опасность была очень велика. 16 октября легат Григория зачитал собравшимся князьям письмо, в котором Папа впервые заговорил о возможности избрания нового короля, если Генрих останется невозрожденным. Однако саксонские лидеры, а также немало южных герцогов, уже были настроены на его низложение; и целую неделю они пытались навязать свою идею своим пэрам. Однако для большинства князей такой шаг был слишком радикальным, чтобы его одобрить –