Философия, к которой сам Григорий, как можно было бы подумать, питал особую симпатию. И, в какой-то степени, так оно и было.

Тем не менее, с тревогой слушая донесения путешественников с восточного фронта и обдумывая свой ответ, он был уверен в одном: он не собирался доверять спасение рушащейся Византии Гвискару и его команде. Папа, в отличие от своего предшественника, упорно считал нормандских авантюристов в Италии разбойниками и террористами. Мало того, герцог Апулии, не желая поддерживать своих братьев-христиан Константинополя, хладнокровно воспользовался подготовкой к Манцикертской кампании, чтобы захватить их последние оставшиеся форпосты в Италии. Хуже того, Григорий смутно подозревал его в заговоре на север — на папские земли. Первоначальные попытки уладить отношения между папой и нормандским капитаном быстро сошли на нет, когда Гвискар наотрез отказался поверить предложению о охранной грамоте. К началу 1074 года Григорий настолько потерял терпение по отношению к своим грозным вассалам, что начал считать их врагами христианского мира наравне с турками. В марте разрыв отношений между папой и герцогом завершился отлучением последнего от церкви. Однако, хотя этот решительный шаг, несомненно, был продиктован решимостью Григория не поддаваться на уловки Гвискара, он также отражал нечто гораздо более глубокое: ожесточённую внутреннюю борьбу.

Англичане и миланцы, возможно, посмеялись бы над этой мыслью, но сам Григорий никогда не сомневался, что он прежде всего человек мира. Его пылкое восхищение боевыми знаменами всегда брало верх над велениями совести. Как бы он ни считал себя вправе взывать к правосудию меча, от которого кровь стынет в жилах, суровая реальность войны не переставала преследовать и тревожить его.

Тот же самый упрямый политик, который убеждал Эрлембальда не отказываться от военной профессии, также решительно утверждал, что быть рыцарем по самой своей природе – значит пребывать в состоянии греха. Тот же самый опытный стратег, который яснее всех понимал, что угроза Константинополю – это угроза всему христианскому миру, и действительно начал активно планировать

военная экспедиция навстречу опасности, уклоняясь от того, чтобы взглянуть правде в глаза, чего такая миссия могла действительно потребовать. Истинным желанием Григория были не жестокие и закаленные в боях воины, такие как норманны Гвискара, а потенциальные мученики. «Ибо как Христос положил за нас душу Свою, так и мы должны положить души свои за братьев наших». Приказ, идущий от всего сердца: Григорий, чьё мужество было не менее стальным, чем его воля, намеревался лично возглавить свой предполагаемый отряд. И Константинополь ни в коем случае не представлял собой предела его амбиций. Его конечной надеждой, после отражения турок, было повести армии христианского мира вперёд, пока они наконец не достигнут самой судьбоносной из всех целей: «гроба Господня».

И если в этом плане звучало что-то странно знакомое, то, возможно, это не было совпадением: Иерусалим после нескольких десятилетий затишья снова начал маняще мерцать на горизонте мечтаний многих людей. Также появился страх – или предвкушение – конца света. Например, в 1054 году около трёх тысяч паломников отправились в Святую Землю, движимые внезапным и пугающим сиянием таинственной звезды; десять лет спустя ещё более многочисленная экспедиция, в общей сложности, как утверждалось, двенадцать тысяч человек, повторила это путешествие с крестами, пришитыми к плащам.

«обманутые неким грубым мнением, что Судный день близок». Возможно, грубым; но не только бедные и доверчивые отправились в путь: епископы, архиепископы и великие князья тоже отправились в путь.

Действительно, пророчества о конце времён в последнее время циркулировали в самых верхах христианского мира. В Италии, особенно среди противников реформ, вновь стали широко использовать образ седой фантазии, последнего римского императора – и, естественно, это был Генрих IV.

которого они хотели взять на эту роль.

Однако времена изменились, и наследник цезарей уже не был единственным, кто претендовал на власть над христианским миром. Григорий стремился быть «Dux et pontifex», «генералом» и «понтификом». И что ещё? Конечно, среди всех невзгод того времени план папы повести армию к Гробу Господню едва ли мог не показаться демонстративным поправлением императорских амбиций. Как земные короли, и особенно Генрих IV, отнесутся к амбициям Григория, покажет только время. Однако сам Григорий, готовясь к великим испытаниям, которые ему предстояло пережить,

Он мог позволить себе быть сурово безразличным. В конце концов, он был наследником Святого Петра. Всевышний был на его стороне.

«От нас не ускользает, – писал он через год после своего восшествия на престол, – насколько различны мнения и суждения людей о нас – ибо одни, указывая на одинаковые случаи и поступки, сочтут нас жестокими, другие – чрезмерно мягкими. Однако на все эти слова мы не можем дать более верного и уместного ответа, чем ответ апостола: «А для меня очень мало, чтобы меня судили вы или какой-либо другой человеческий суд». Весь мир, как полагал Григорий, был отдан в его руки. Ему была доверена роковая задача его переустройства – и, в конечном счёте, не было никого, кто мог бы встать у него на пути.

Дорога в Каноссу

«Ему позволено низлагать императоров». Возможно, Григорий предпочел скрыть это предложение от молодого Цезаря.

Генрих IV, как и подобало наследнику Константина и Карла Великого, вряд ли был тем человеком, который мог смириться с тем, что его кто-то может свергнуть. Будучи королём различных княжеств Германии, он также претендовал на власть в Италии, включая Рим. Однако сомнительно, что Генрих, даже если бы его предупредили о притязаниях нового папы, смог бы что-либо с ними сделать. Во всяком случае, не сразу. Королевских дел и так было слишком много. Не имея возможности даже думать о походе в Италию, Генрих был втянут в отчаянную борьбу за сохранение своей власти в самой Германии. Война, уже погрузившая Константинопольскую империю в хаос, летом 1073 года докатилась и до Западной империи.

Однако причиной этой внезапной катастрофы была не раса язычников, не племя диких захватчиков из-за пределов христианского мира, а народ, который со времён Оттона Великого казался источником имперского величия: не кто иной, как саксы. Однако династия самого Оттона давно пресеклась; и её замена в 1024 году династией рейнландских королей, происходивших с противоположного конца Рейха , привела многих в Саксонии к ощущению всё большей эксплуатации и угнетения. Даже во время триумфального правления Генриха III местные князья становились всё более раздробленными; и некоторые из них, в смутные годы несовершеннолетия его сына, активно строили заговоры с целью устранения малолетнего короля.

Недоверие, в свою очередь, порождало недоверие; и взрослый Генрих, с той же смесью подозрительности и упрямства, которая была свойственна столь многим его действиям, презрел желание умиротворить беспокойных саксов. Вместо этого, переняв нормандский опыт, он решил укрепить свою власть над герцогством самым современным способом: возводя замки. Конечно, это представляло угрозу местной знати, но также и всему саксонскому народу. Как во Франции, как в Англии, так и в Саксонии, зубчатые стены, внезапно выросшие на «высоких холмах и диких местах», казались местным жителям извращением всего, что они считали самым дорогим: угрожающей и зловещей угрозой их древним свободам.

Величайший замок Генриха, крепость, воздвигнутая у подножия гор Гарц, где находились самые прибыльные золотые рудники христианского мира, вызывал особую ненависть: его стены и башни казались слишком мрачно подходящими для той ужасной ситуации, в которой они были возведены. Действительно, в самом начале восстания, когда саксонские мятежники попытались заманить туда Генриха, они обнаружили, что это невыполнимая задача, настолько густым был лес, окружавший Гарцбург. «Несмотря на все усилия осаждающих, они не могли предотвратить приход и уход тех, кто был заперт». Генрих, бежав из замка без припасов и полагаясь на егеря, который должен был провести его через непроходимые дебри, наконец достиг безопасности лишь после того, как пробирался сквозь болота и колючие заросли целых три дня.

==Без сомнения, среди угнетённых повсюду была распространена фантазия увидеть, как строитель замка вынужден унизительно бежать. Сровнять с землёй Гарцбург и все остальные королевские крепости, обратить вспять прогресс военных инноваций и сдержать «тиранию», которую они способствовали, — таковы были требования саксонских мятежников. И всё же, несмотря на всё негодование,

Разговоры об укреплениях, раскинувшихся «по всем холмам и горам, грозя Саксонии разорением», сами по себе обилие замков вряд ли могло оправдать измену помазаннику. Срочно требовались и другие оправдания. Так получилось, что мятежники, вспоминая скандальную попытку Генриха добиться развода, принялись обвинять его во множестве зловещих деяний: инцесте, сношениях с аббатисами и намёках на нечто ещё худшее. Подобные обвинения в эпоху, которая видела даже святую Агнессу, обвинённую в нимфомании, можно было бы легко списать со счетов, как обычное дело для политических злоупотреблений, если бы не Генрих, как и его мать до него, оказался крайне уязвимым для критики.

Ведь как при императрице, так и теперь, при короле, самые ядовитые сплетни из всех возможных перешептывались князьями. Влиятельные лица Рейха , пристрастившиеся к неповиновению ещё при малолетстве Генриха, с трудом избавлялись от этой привычки. Возможно, не случайно предводителем мятежных саксов стал Оттон Нортгеймский: тот самый герцог, который ещё при регентстве Агнесы сыграл столь заметную роль в похищении в Кайзерверте. Правда, Оттон сам был саксонцем, но даже среди князей Рейнской области не было недостатка в потенциальных шакалах. Южные герцоги не только не поддерживали своего сеньора в борьбе с мятежниками, но и, как многие подозревали, замышляли его свержение. Самый великий из них, Рудольф Швабский, был объектом особого королевского подозрения. Уже в 1072 году и Агнес, и крестный отец Генриха, аббат Гуго Клюнийский, были призваны наладить отношения между королем и его самым могущественным вассалом. Затем, на Рождество 1073 года, проблемы вспыхнули с новой силой. Придворный, донесший Рудольфу, что Генрих замышляет его убийство, настоял на доказательстве своих притязаний, пройдя испытание поединком. Только неожиданное похищение обвинителя «ужасным демоном»; всего за несколько дней до дуэли, которая должна была состояться, послужило оправданию короля. Или нет? Многие остались при своем мнении. Обвинения против Генриха — в том, что он был тираном, убийцей, энтузиастом всех видов пороков — продолжали кружиться.

Таким образом, очевидно, что, учитывая, что саксы всё ещё восставали против него, а южные князья строили планы нанести ему удар в спину, сейчас было не время затевать конфликт с папой. Будет возможность

Генрих рассудил, что этого достаточно, чтобы сделать это, и окончательно приструнить заносчивого Григория, как только Рейх будет успешно умиротворён. Поэтому, вместо того чтобы рисковать получить хоть малейшее папское одобрение на клевету своих врагов, он решил унижаться – даже признал, что, возможно, поставил не на ту лошадь в Милане. «Полный приятности и покорности», – описал довольный Григорий тон Эрлембальду.

Более вероятная альтернатива — что король, возможно, просто морочит ему голову и тянет время, — по-видимому, не приходила папе в голову.

И время, конечно же, было тем, что Генрих выиграл для себя. В феврале 1074 года, посреди зимнего снега и льда, он подписал, казалось бы, унизительный мир, согласившись по его условиям снести все свои замки и вернуть Оттону Нортгеймскому всю королевскую милость. Однако на самом деле король приобрел гораздо больше, чем потерял. Любая перспектива коалиции между вечно скользким Оттоном и южными князьями была успешно сорвана. Что ещё более многообещающе, между герцогом и недовольной массой саксонского крестьянства был вбит клин. В марте, взяв закон в свои руки, большая армия «валгусов» —

«простой народ» — штурмом взял Гарцбург, а затем начал разносить его на части, квартал за кварталом. Даже королевская часовня была сожжена дотла.

Наконец, в ходе кульминационного осквернения, могила мертворождённого старшего сына Генриха была раскопана, а его крошечные кости брошены среди пепла и обломков. Известие об этом произволе, что неудивительно, вселило ужас в знатных людей. Южные герцоги, возможно, и не доверяли королю, но ещё больше они ненавидели бунтующих крестьян. По иронии судьбы, разрушение Гарцбурга обернулось катастрофой для саксонского дела. Летом 1075 года Рудольф и множество других лордов наконец согласились присоединиться к Генриху в полномасштабной экспедиции против мятежников. 9 июня, под кошмарным вихрем пыльной бури, саксы были разгромлены, и злосчастный «вальгус»

успешно предан мечу. К осени власть Генриха над Саксонией была достаточно полной, чтобы приказать восстановить свои замки.

Даже самые капризные из князей, казалось, были готовы склонить голову под королевское иго. Так, например, королевским наместником, обосновавшимся в Гарцбурге и обязанным руководить его масштабным восстановлением, оказался не кто иной, как капитан, возглавивший первый штурм замка: закоренелый перебежчик и выживший, герцог Отто Нортхаймский.

Наконец, после всех многочисленных неудач и разочарований, которые прежде так тяжело стесняли его, молодой король, казалось, был близок к тому, чтобы обрести то, что всегда считал своим правом по праву рождения: возможность править так, как правил его великий отец. Пока каменщики и рабочие возвращались в Гарцбург, а вельможи Рейха послушно спешили отпраздновать Рождество за королевским столом, Генрих стремился закрепить свою победу. Конечно, ещё многое предстояло сделать.

Не все, кто годами помышлял оспорить королевскую власть, были достаточно поставлены на место. Конечно, герцоги, такие как Рудольф и Оттон, могли быть высокомерными, но ни один из них не был ни наполовину столь назойливым, ни наполовину столь снисходительным, как тот выскочка-тосканский монах, что сидел в Латеранском соборе. Для Генриха, сына цезаря, вынудившего трёх пап отречься от престола за одну неделю, сама мысль о том, что какой-либо епископ, даже римский, может выдавать себя за лидера христианского мира, была гротескной и невыносимой. Он делал вид, что вежливо выслушивает фантастический план Григория о походе на Константинополь, но с немалым удовлетворением наблюдал за его окончательной неудачей. Сам Григорий, не только не повёл воинов христианского мира к Гробу Господню, но и остался ни с чем, кроме затянувшегося следа провала и скандала. Генрих мог с удовлетворением отметить, что это была благотворная демонстрация того, что обязанности цезаря не могут быть легко узурпированы кем-либо, включая наследника Святого Петра.