Возможно, он был невысокого роста, но невероятно квалифицирован. Со времён Константина на римском престоле не было человека, который мог бы похвастаться

более подробные знания о различных землях и пределах мира.

Действительно, как с удовольствием отмечал Григорий, «закон римских понтификов регулировал больше княжеств, чем когда-либо законы цезарей», — так что легат, доставляющий письма и отчеты в Латеран, мог с одинаковой вероятностью примчаться как из Венгрии, так и из Польши или далеких королевств норманнов, как и из любой точки древнего сердца христианского мира.

Хотя новый папа был настоящим римлянином во всём, кроме происхождения, его образ мышления, тем не менее, был глобальным. Будь то король Англии, аббат Клюни или генералиссимус Патаренов, Григорий давно привык считать даже самых прославленных людей своего времени своими агентами. Он мог быть человеком скромного происхождения и безупречно строгим во всех своих привычках – и всё же имперский образ мышления от этого не становился для него менее естественным. Проходя мимо величественных памятников древней и исчезнувшей империи, он без угрызений совести демонстрировал себя римскому народу в традиционной короне и мантии цезаря: первый папа, публично носивший подобные знаки отличия. В частной беседе, стремясь упорядочить свои мысли о предназначении, которое ему доверил Бог, Григорий осмелился пойти ещё дальше. В неопубликованном меморандуме он поведал ряд внушающих благоговение убеждений:

«что только римский понтифик по праву зовётся «вселенским»»; «что все государи целуют ноги только папе»; «что ему позволено низлагать императоров». Утверждения настолько хвастливые, что даже сам автор не решался произнести их вслух.

И всё же, по правде говоря, при всей решительной суровости, с которой Григорий был готов порицать притязания высокомерных государей, его заботило не устройство их королевств, и уж тем более не безрассудные попытки возродить Римскую империю, а проект, который он считал неизмеримо более важным. Подобно тому, как монахи Клюни трудились, чтобы сделать свой монастырь оплотом небесного свода среди лесов и полей Бургундии, так и Григорий питал гигантское честолюбие к преображению Вселенской Церкви, в каждом княжестве, в каждом городе, в каждой деревне. Ибо только тогда, окончательно освободившись от гнусного прикосновения алчных королей и засияв сияющей и незапятнанной чистотой, она сможет по праву служить христианскому народу, воплощая на земле Град Божий. Несмотря на корону и мантию, Григорий претендовал не на мирскую власть, а на одну

бесконечно более великий. Неудивительно, что его почитатели были в восторге. «Вы берётесь за дела более величественные, чем мы можем себе представить, несмотря на свою слабость», — писал один аббат в поздравительном письме новому папе. «Как орёл, вы парите над всем низменным, и ваш взгляд устремлён на сияние самого солнца».

Не то чтобы Григорий мог позволить себе полностью отвлечься от земных дел.

Само собой разумеется, что он унаследовал кризис в отношениях папства с Генрихом IV, как и насущную необходимость его разрешения. Более того, пока король отказывался уволить своих отлучённых советников, новый папа чувствовал себя неспособным даже написать императорскому двору и сообщить о своём избрании. Тем не менее, осознавая всю свою ответственность перед миром, Григорий не мог позволить, чтобы разрыв с Генрихом IV завладел всем его вниманием. Рейх не был вершиной христианского мира. Для них существовала другая христианская империя, и в 1073 году, когда Григорий был возведён на престол епископом Рима, он опасался, что Второму Риму угрожает буквально дьявольская опасность. «Ибо всё опустошено, почти до самых стен Константинополя». Новость настолько шокирующая, что кажется едва ли правдоподобной, – и всё же каждый путешественник, возвращавшийся из-за моря, подтверждал её. Что же могло шевелиться там, на Востоке, если не армии самого ада? Дьявол, как подозревал сам Григорий, открыто проявил свою силу — и с целью, леденящей душу геноцидной, — обречь христиан на убой, «как скот».

Конечно, предзнаменования, возвещавшие о назревании кризиса в Византии много десятилетий назад, действительно казались адскими. Зимой 1016 года драконы налетели на Армению, на самую восточную границу империи, «изрыгая огонь на верующих во Христа», и тома Священного Писания затрепетали. Однако одновременное появление там мусульманских всадников, «вооружённых луками и носящих длинные, как у женщин, волосы» – «турок», как они сами себя называли – поначалу не вызвало у византийцев излишней тревоги. В конце концов, варвары веками испытывали их империю, и всё же она триумфально выстояла, как и было, несомненно, угодно Богу. Тем не менее, по мере того, как десятилетия шли, а турки не отступали, а, напротив, лишь увеличивали свою численность и мощь, становясь всё более воровским присутствием на восточной границе, в Константинополе нашлись те, кто наконец-то соизволил почувствовать некоторую тревогу.

В 1068 году один из них был коронован василевсом. Три года спустя, нарушив традиционную византийскую политику избегания открытого сражения любой ценой, он собрал все возможные резервы, двинулся с ними прямо в бесплодные земли Востока и начал преследование варваров. В августе 1071 года на равнине, над которой возвышалась крепость Манцикерт, имперский отряд наконец настиг свою добычу, вынудил её к сражению и был уничтожен. Сам василевс , взятый в плен, оказался ниц перед турецким военачальником, когда кожаная туфля сдавила ему шею.

Тем временем, когда «силы Римской империи», ее вооруженные силы, были измотаны и разорваны без всякой надежды на восстановление, победители немедленно начали рассредоточиваться с полей сражений Манцикерта, чтобы забрать свою добычу.

Дороги, которые на протяжении тысячи лет и более служили делу римского величия, теперь простирались открытыми и беззащитными на запад, к морю. В то время как враждующие группировки в Константинополе с почти преступной безответственностью посвящали себя дракам за то, что осталось от поражённой империи, турки были предоставлены в полное распоряжение азиатских владений. «Я — разрушитель башен и церквей», — любили хвастаться захватчики. Они не ограничивались лишь бессмысленным разрушением. Разрушая древние города и ставя своих коней в знаменитые монастыри, они постарались поработить всех христиан, кого смогли, а остальных обратить в бегство.

Беженцы, хлынувшие в Константинополь, лишь усилили нарастающее ощущение беспрецедентного катаклизма. «Знаменитые особы, вельможи, вожди, знатные женщины – все бродили здесь, прося милостыню». Неудивительно, что ощущение смятения и перевернутого с ног на голову мира подпитывало слухи о надвигающейся космической катастрофе и сеяло панику вплоть до Латеранского собора.

И даже если потрясения на Востоке не предвещали пришествие Антихриста, что тогда? Станет ли угроза христианскому миру менее реальной? Вот вопросы, над которыми Григорий, обладая непревзойденным набором международных контактов, был как нельзя кстати. Ограниченные горизонты простого короля были не для него. Летом 1073 года, когда он пытался осмыслить ужасающие сообщения из Византии, до него дошли тревожные вести о страданиях христиан в другом, некогда…

Оплот веры. Северная Африка, где святой Августин написал свою великую книгу о Граде Божьем, много веков находилась под властью сарацинов; и теперь местный эмир заключил в тюрьму главу местной церкви и избил его, «как преступника». Григорий, написав несчастному архиепископу, пытался утешить его, предложив радостную перспективу того, что

Возможно, Бог вскоре «снизойдет, чтобы взглянуть на африканскую церковь, которая так долго трудилась, омываемая волнами различных невзгод». Благочестивая надежда – но не более того. По правде говоря, как хорошо знал Григорий, африканская церковь умирала на ногах. Из двухсот с лишним епископств, которыми она когда-то гордилась, осталось всего пять. Действительно, пища для размышлений. В конце концов, если африканцы, соотечественники святого Августина, могли оказаться настолько безвозвратно потерянными для христианского мира, что среди них почти не осталось ни одного христианина, то кто мог сказать, что та же ужасная участь не постигнет однажды народ, который Григорий свободно описал как

«наши братья – те, кто держит империю за морем в Константинополе»?

Действительно, в самые мрачные моменты он признавался в страхе, что Церковь, не достигшая под его руководством триумфальной и вселенской чистоты, может «полностью погибнуть в наше время». Однако впадать в отчаяние было вряд ли в стиле Григория. Отмечая, как многие границы христианского мира истекают кровью, он также мог указать на другие, свидетельствующие о непреходящей милости и защите Бога.

Прошло всего двадцать лет с тех пор, как Лев IX назначил Гумберта архиепископом Сицилии: назначение, которое в то время казалось скорее несбыточной мечтой, чем заявлением о намерениях. Конечно, ни самый воинствующий оптимист из свиты Льва, ни даже сам Хильдебранд, не осмелился бы в 1050 году представить, что доживёт до реставрации Большой мечети Палермо, где более двух веков сарацины совершали свои немыслимые обряды, и вернул ей первоначальное назначение собора.

Однако в 1072 году, всего за год до восшествия Гильдебранда на папский престол, именно это и произошло. Взрослые мужчины рыдали, невидимые хоры ангелов пели, а таинственный луч света озарил алтарь.

был подходящим чудесным способом отметить кажущееся чудо: возвращение христианскому миру мегаполиса, настолько ошеломляюще огромного, что он мог похвастаться четвертью миллиона жителей, 500 мечетями и не менее чем 150

Мясники. Но над Палермо теперь возвышался не только крест. Для нового и капризного папы появился дополнительный повод для удовлетворения. На зубчатой стене развевался флаг со знакомой эмблемой Святого Петра: папское знамя, символизирующее подчинение города Римской церкви и Христу.

Само собой разумеется, что такую победу можно было одержать только остриём меча. Сицилийские корсары всегда отличались жестокостью, но даже они оказались не в состоянии соперничать в безжалостности с новыми военачальниками на итальянской сцене. Падение Палермо фактически закрепило второе нормандское завоевание. Более того, вторжение на богатые острова становилось довольно специфичным занятием «ударных отрядов» христианского мира. Даже бывшие враги могли проникнуться невольным уважением к тому, что сами норманны, с подобающей им нескромностью, любили хвастаться своей исключительной «смелостью и доблестью». Например, ещё в 1059 году именно бывшие соратники Льва IX, папы, потерпевшего поражение при Чивитате, первыми предложили Сицилию человеку, которого они всегда ненавидели.

Роберт Гвискар, самый известный из нормандских флибустьеров, а также самый могущественный, давно пересёк теневую границу, отделявшую разбой от сеньории. Как бы ни отчаянно реформаторы нуждались в настоящей силе, и сам Гвискар не прочь был облачён в налёт респектабельности, путь к впечатляющему сближению был открыт. Норманны южной Италии, под гнёт папского гнёта, были приняты с холода. Их вождь, в обмен на признание себя вассалом Святого Отца, был официально наделён герцогством земель, которые он уже захватил –

«а в будущем, с помощью Бога и Святого Петра, также и Сицилии».

Не то чтобы новому герцогу Апулии когда-либо требовалась лицензия на нападение на кого-либо. Даже без папского одобрения Гвискар, несомненно, всё равно положил бы жадный глаз на остров – и завоевание Сицилии, когда оно состоялось, едва ли было таким же авантюрным предприятием, как…

Петр Дамиан, не говоря уже о Адальберте или Алкуине, подумал бы о благословении.

Действительно, порой это было буквально написано кровью: в 1068 году, после одной из побед, нормандские писцы возвестили о своём триумфе, окунув перья во внутренности убитых сарацинов и отправив отчёты в Палермо с захваченными почтовыми голубями. Однако если подобные проявления расчётливой жестокости, несомненно, сыграли ключевую роль в подрыве боевого духа сарацинов, то сами норманны никогда не сомневались, что все их победы в конечном счёте были достигнуты силой, ещё более могущественной, чем они сами. По крайней мере, на Сицилии они могли считать себя на стороне ангелов. Гвискар, разбив лагерь близ Палермо, пламенно осудил город, назвав его логовом демонов: «врагом Бога».

Его брат, Рожер, самый младший из рода Отвилей и нормандский вождь, всецело посвятивший себя завоеванию Сицилии, был ещё более откровенен, называя своим единственным мотивом «желание возвысить Святую Веру». То, что это было не лицемерное притворство, а благочестивое утверждение истины, было очевидно из неоспоримых доказательств божественной благосклонности, сопровождавших все его подвиги: великие города, захваченные вопреки всем обстоятельствам, битвы, выигранные с помощью святых на ослепительно белых конях, развевающийся над головой самого Рожера неземной штандарт, украшенный Крестом. Конечно, награды, которые он в итоге пожинал, едва ли ограничивались духовным измерением: его путь от младшего сына без гроша в кармане до графа Сицилийского был лишь немногим менее впечатляющим, чем путь самого Гвискара.

И всё же, несмотря на все свои триумфы, Рожер никогда не забывал, чем он обязан своим небесным покровителям, и в особенности Святому Петру. Часть добычи регулярно отправлялась в Рим. В 1063 году Александр II даже принял партию верблюдов, награбленных в обозе сарацинов. Взамен, помимо неизбежного знамени, Святой Отец даровал Рожеру и его воинам нечто ещё более ценное: «отпущение грехов». Важнейшее нововведение: ведь никогда прежде ни один папа не думал даровать такое личное благословение воинам, проливавшим кровь язычников.

Осторожно, но от этого не менее зловеще, папство нащупывало путь к идее, что побежденные сарацины, по иронии судьбы,

достаточно хорошо осознавалось: что войны, если они ведутся с целью вернуть территории, утраченные неверными, могут быть не только оправданы, но даже, возможно, рассматриваться как позитивный долг верующих перед Богом.