«Женщины, ибо они целомудренны; именно они следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошел; они искуплены из рода человеческого, как первенцы Богу и Агнцу, и в устах их не обреталось лжи, ибо они непорочны». Так писал святой Иоанн.

Прошедшие десятилетия и отсутствие Агнца никоим образом не умалило могущества безупречного состояния Клюни. Наоборот, целомудрие монахов оставалось, пожалуй, самым внушительным признаком святости монастыря. И его независимости от внешнего мира. Клюнийским девам-воительницам не грозила путаница земных обязательств, которую принесло бы потомство. В их священных стенах не было места для хнычущих ублюдков. К облегчению для самих монахов, без сомнения, и для их соседей, безусловно, к великому утешению. Вельможам, этим упрямым и расчётливым людям, это давало особую гарантию: пожертвования монастырю, и особенно земельные, не обернутся против них амбициозными монахами, стремящимися основать собственные династии. Другим же, мужчинам и женщинам, терзаемым перспективой возвращения Христа и когда-то, возможно, поддавшимся искушению принять целомудрие и встать на путь ереси, пытаясь подготовиться к Судному часу, это давало более глубокое утешение: они, в конце концов, были правы, возлагая свою веру на людей Божьих. Однако если монахи Клюни были правы и девственница действительно достойна стоять в одном ряду с мученицей, то верно и обратное: священник, спавший с женщиной, едва ли можно считать священником.

А что же тогда с этой высшей тайной, с той страшной властью, которая была доверена ему быть посредником между небом и землей, претворяя на святой мессе хлеб и вино в тело и кровь Христа? «Собачье дерьмо», по словам патаренов, – вот всё, чего стоило прикосновение женатого священника. Такие слова, возможно, были слишком резкими даже для Петра, но он, тем не менее, мог сочувствовать этому чувству. Подобно тому, как реформаторы всегда склонны были определять симонию как разновидность проказы, чумы или гниения, так и брачное ложе священника неизменно представлялось как месса из грязи.

Действительно, иногда ангелы материализовались и выражали свою мысль буквально. Пётр, в письме к Хильдебранду незадолго до отъезда с миссией в Милан, описал одно особенно впечатляющее чудо: публичное поругание священника, чья репутация всегда была безупречной.

до этого момента. Сообщалось, что даже когда он служил мессу, перед церковью явился ангел и принялся его оттирать, а затем вылил ему на голову ведро с уже грязной, чёрной водой. Священник, отплевываясь и рыдая, признался ошеломлённой пастве, что прошлой ночью переспал со служанкой. Один промах, одна-единственная уступка своей похоти – и всё было испорчено.

Неудивительно, что многие священники, сбитые с толку внезапной переменой в общественном мнении, которое стремилось осудить своих жён как блудниц, а собственные физические потребности – как угрозу космосу, сочли новые требования, предъявляемые им, невыносимыми. «Во всякой борьбе с возбуждающим наслаждением, – советовал сам Петр, – старайтесь медитировать на могиле» – либо так, либо поскорее на мессу. Совет, несомненно, был любезным, но всё же не вполне адекватным слабостям каждого священника. Многих, казалось, нужно было уговаривать, даже запугивать, а не просто поощрять. Вот почему, даже когда реформаторы стремились совместить свою масштабную кампанию против симонии с не менее амбициозным требованием, чтобы священники жили так же целомудренно, как монахи, были и те, кто пытался использовать своих сторонников среди христиан для политики активного запугивания.

Петр, убеждённый пацифист, конечно, не был одним из них; но были и другие, которые с не менее страстным чувством праведности утверждали, что отчаянные обстоятельства действительно могут потребовать отчаянных мер. Ставки были космически высоки. Что может быть важнее, в конечном счёте, подготовки Церкви Божьей к наступлению конца дней!

Один эпизод, в частности, служил иллюстрацией того, к какому типу оценочных суждений всё чаще склонялись её лидеры. В 1065 году миланский рыцарь по имени Эрлембальд, благочестивый человек, много занимавшийся благотворительностью и паломничеством, прибыл в Рим и нанёс визит Гильдебранду. Он был обеспокоен и нуждался в духовном наставлении. Стоит ли ему уйти в монастырь, спросил он архидьякона, как изначально планировал, или же принять совершенно иное призвание – недавно полученное от патаренов приглашение, чтобы сформировать из них настоящую боевую силу и возглавить их в качестве генералиссимуса? Ответ Гильдебранда не заставил себя ждать.

Это приняло форму – целый год до предоставления аналогичного стандарта

Герцог Вильгельм Нормандский – папского знамени. Вернувшись к Патаренам под развевающимся «боевым знаменем Святого Петра», Эрлембальд, как и следовало ожидать, принялся за жестокое дело – окончательно искоренить симонию и блуд священников из Милана: он стал первым рыцарем, получившим официальное папское благословение. Независимо от того, было ли это следствием или нет, победа ознаменовала все его усилия. «Он покорил город мечом, золотом и многими разнообразными клятвами; никто из знати не мог ему противостоять».

Действительно, к 1071 году масштаб успеха Эрлембальда был таков, что несчастный архиепископ Ги, запершийся в своем соборе и испытывающий все более ухудшающееся здоровье, решился на тайную отставку.

Однако миланские шпионы, следившие за его намерениями, вскоре начали доносить до Рима все его планы; и Гильдебранд быстро воспользовался этим. Отправив капитану патаренцев деньги и инструкции, он приказал своему протеже подготовить переворот. К августу, когда больной и измученный архиепископ наконец испустил дух, Эрлембальд был готов. Патары, при поддержке папского легата, добились избрания преемника, молодого клирика по имени Атто; и 6 января 1072 года он был должным образом избран. Эрлембальд, сопровождая нового архиепископа во дворец под устрашающий стук копыт и блеск кольчуг, усадил его там, чтобы отпраздновать его возвышение роскошным пиром. Однако патарены, несмотря на всю свою быстроту и безжалостность, перешли роковую черту. В движение были приведены могущественные силы – более могущественные, чем мог себе представить даже Гильдебранд. Попытка возвести Атто на престол не только не утихомирила раскол в Милане, но и, напротив, лишь усугубила его – и, более того, спровоцировала кризис столь разрушительный, столь неожиданный и столь беспрецедентный, что он в конечном итоге потряс весь христианский мир и преобразил его навсегда.

Само собой разумеется, что назначение патаренцев на пост архиепископа представляло собой прямую угрозу миланской церкви, но это также, и гораздо более зловеще, было пощёчиной Генриху IV. Молодой король не забыл, что именно его отец почти три десятилетия назад вручил Ги посох и кольцо. Более того, незадолго до своей смерти несостоявшийся архиепископ вернул их обоих императорскому двору, предложив, чтобы посланник, которому они были доверены, дьякон по имени Готфрид, по очереди передал их. Король

Генри, которому к тому времени было чуть больше двадцати и который определенно жаждал проявить себя в Италии, не нуждался в дополнительных поощрениях.

Готфрид был должным образом одарён посохом и кольцом Ги и отправлен обратно в Милан. Можно было бы подумать, что его миссия провалилась: едва он прибыл в город, чтобы заявить о своих правах на трон, как его начали преследовать тяжеловооружённые воины Эрлембальда, загнали в одинокую крепость и осадили.

Однако даже среди всех унижений Готфрида, оставалось, по крайней мере, одно, что вызывало улыбку на его губах: хотя он и погряз в бессилии, то же самое происходило и с его соперником Атто. Власть Эрлембальда над Миланом оказалась не столь прочной, как он предполагал: в самый день избрания его претендента, даже когда он сидел на официальном банкете, чтобы отпраздновать это событие, он и его телохранители-патарены внезапно оказались в засаде. Толпа, подстрекаемая местным духовенством, ворвалась во дворец архиепископа, загнала Атто в спальню и избила его до синяков. Даже папский легат испытал унижение, лишившись всей одежды. Хотя Эрлембальду удалось быстро восстановить порядок, этого оказалось недостаточно, чтобы помешать Атто поклясться своим тюремщикам, что он «никогда больше не будет вмешиваться в дела епископства». От такой клятвы было нелегко отказаться. В результате Милан оказался запертым между двумя архиепископами, ни один из которых не смог вступить в должность.

Шокирующее положение дел, конечно, – и в то же время едва ли намекающее на весь масштаб грядущего кризиса. Летом 1072 года папа Александр II на официальном синоде Римской церкви объявил, что Атто не связан клятвой, данной им своим нападавшим, и, следовательно, является законным архиепископом Милана. Несколько месяцев спустя, в начале 1073 года, Генрих IV настоял на том, чтобы епископы Ломбардии выступили в качестве покровителей Готфрида при его посвящении. В ответ Александр отлучил от церкви не только самого Готфрида, не только ломбардских епископов, но и, для пущей важности, некоторых из ближайших советников самого Генриха. Только после их отставки, заявил папа, он восстановит связь с королём: до этого момента он должен был считаться «вне общения с Церковью». Почти никто не понимал, как это произошло, но папство и империя, эти два столпа христианского мира, оказались в открытой вражде.

Менее трёх десятилетий прошло с тех пор, как Генрих III, спустившись к святилищу апостолов, одним махом сместил трёх пап и заложил основы великого проекта реформ. За это время, несмотря на многочисленные попытки и достижения реформаторов, они никогда не стремились унизить юного Цезаря, напротив: Генрих всегда был объектом их самых высоких надежд. Рождённый от двух образцовых родителей, он также был вверен при крещении попечению аббата Гуго Клюнийского, который вырастил его, купая в купели, и назвал его «духовным отцом», так что юный король был втройне сыном реформ. Даже когда Генрих достиг совершеннолетия, смутное чувство ответственности, даже снисходительности, продолжало характеризовать отношение к нему таких реформаторов, как Гильдебранд. Действительно, несколько раз, приказывая императрице Агнессе покинуть ее уединенное жилище, они отправляли ее в изнурительное путешествие обратно через Альпы, настолько они были полны решимости не упускать из виду ее сына.

Другие поручения, считавшиеся слишком постыдными или неудобными для женщины, они поручали Пьеру Дамиану. Хотя Пьер уже был стар и не хотел покидать свою обитель, он выполнял их достаточно охотно: он всегда не одобрял возвращения Агнессы, своей духовной подопечной, к местам её земного величия. Например, в 1069 году он отправился к императорскому двору по особо деликатному делу. Генрих, устав от своей новой жены, леди Берты, и жалуясь на её несексуальность, внезапно объявил о своём желании развестись с ней. Пьер, мобилизовав весь свой значительный авторитет, то угрожал, то уговаривал молодого Цезаря отступить: это был первый случай, когда папскому реформатору удалось навязать свою волю королю. «Если вы действительно полны решимости в этом вопросе, —

Генрих вздохнул с полным отсутствием благородства: «Тогда, полагаю, мне придётся изо всех сил нести бремя, от которого я не в силах избавиться». Однако сам Пётр, несмотря на несомненный масштаб своего триумфа, сознательно воздержался от того, чтобы хвастаться им. Мосты не были сожжены. Линии связи остались открытыми. Было представлено доказательство того, что король и папство, даже когда напряжённость накалялась, не были обречены на конфликт.

Но это уже было уроком, который, на фоне нарастающего кризиса, был на пути к забвению. Пётр, лидер реформаторов, всегда наиболее подготовленный для этого, быстро угасал. Он умер в 1072 году, всего за несколько месяцев до того, как императрица Агнесса, отчаявшись убедить сына прислушаться к ней, благочестиво поддержала отлучение его советников. Несколько недель спустя, в апреле 1073 года, умер и Александр. Жители Рима, вместо того чтобы ждать, пока кардиналы назначат преемника, вскоре взяли закон в свои руки. Они точно знали, кого хотят видеть своим новым папой: «Гильдебранда в епископы!» Ещё до того, как Александра хоронили в Латеранском соборе, крики разнеслись по всему городу.

«Подобно ярости восточного ветра, что сокрушает свирепыми порывами», – так однажды описал неподражаемого архидиакона Пётр Дамиан. Теперь же, подхваченный с похорон Александра под единодушное ликование римского народа, вынесенный из базилики, несмотря на все его скромные протесты, повсеместно провозглашённый именем Григория, Гильдебранд был пронесен из Латеранских ворот мимо открытых полей, мимо цветущих садов, мимо разрушающихся руин, в самое сердце Святого Града, где в древней церкви, наполненной мощами Святого Петра, он был торжественно возведён на престол Князя Апостолов.

Далекий король Генрих, возможно, и не дал бы своего согласия, но народ, безусловно, дал.

В судьбоносный для христианского мира момент Гильдебранд был избран Папой Римским.

OceanofPDF.com

Такой страшный вес

«Смотри, Я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать». Так, как записано в Священном Писании, глас Божий некогда обратился к иудейскому священнику по имени Иеремия. Этот стих был особенно любимым новым папой – и, возможно, не зря. Хотя древний пророк, подобно самому Григорию VII, жил во времена мучительных и тревожных перемен, даже самые ужасные бедствия не смогли поколебать его убеждения, что именно Сам Всемогущий призвал его к своей миссии: посрамить нечестивых, увещевать царей и пасти сбитый с толку и заблудший народ. Короче говоря, быть правым.

Какой лучший пример мог быть для такого человека, как Григорий? Правда, его протесты, когда его тащили из Латеранского дворца к месту интронизации, были чем-то большим, чем просто проявлением ложной скромности, ожидаемой от любого кандидата на епископство: «Мы грешны и не способны вынести столь тяжкое бремя». Безусловно, это было искреннее признание. Однако вместо того, чтобы выдать какой-либо серьёзный кризис уверенности в себе, оно, по сути, возвещало о совершенно противоположном: о непоколебимом чувстве цели, призвания, предназначения. Григорий VII всё ещё оставался Гильдебрандом. Если он и чувствовал порой, что его плечи вот-вот согнутся под бременем, которое, подобно Атланту, он ощущал на себе, то кто мог этому удивляться? Новому папе и всем сторонникам реформы казалось самоочевидным, что силы добра повсюду подвергаются угрозе со стороны сил зла в великой космической борьбе, кульминацией которой был час Страшного суда и окончательное пришествие Царствия Божьего. Поэтому не могло быть никаких сомнений ни в срочности, ни в серьёзности задачи Григория. «Ибо нашему малому «я» поручена забота и надзор за всеми церквями».