таланты: подчинение всего рода человеческого законам единого истинного императора – Христа». Именно такой громкий призыв Петра, несомненно, и ждал Хильдебранд. Однако сам автор, несмотря на внешнюю самоуверенность, внутренне терзался тоской и сомнениями. Встречаясь с Агнесой в освещённом свечами полумраке собора Святого Петра, выслушивая её исповедь, ободряя её в решении уйти в монастырь, он видел в смятенной императрице лишь отражение своих собственных внутренних переживаний. Кардинал, хотя и был князем Церкви, тоже знал, что значит бояться величия. Все возможности, которые давал ему высокий сан, вся слава, власть, известность – всё это казалось ему лишь дьявольскими искушениями. И действительно, Хильдебранду он дал прозвище – не совсем шуточное – «мой святой Сатана». Петр едва ли мог пренебречь своими обязанностями кардинала или пренебречь своей ответственностью перед христианским народом; и все же он страшился, какими могут быть плоды такого господства. В глубине души, не менее набожно, чем любой еретик, он верил, что именно в диких местах без церквей и грубых архидьяконов, в лесах, болотах, пещерах, находится самая верная надежда на искупление. Облаченный во все великолепные одежды своего сана, Петр жаждал лишь носить грязные тряпки. Окруженный вихрем и шумом римской толпы, он жаждал уединения. Шагая по дворцам, он мечтал о скалистой и неукрашенной пещере, в которой, до того как стать кардиналом, он долгие годы жил по призванию. «Ты очищаешь тайные места души», — нежно приветствовал Петр свою келью. «Ты смываешь мерзость греха». Ты заставляешь души людей сиять сиянием ангела.

И однажды, преклонив колени на голом камне своей пещеры, погруженный в экстаз слез и молитвы, Пётр удостоился мельком увидеть Самого Христа. Подобно Адемару, он был свидетелем того, как его Спаситель был «пронзен гвоздями и повешен на кресте». Однако, в отличие от Адемара, он был так близок к этому ужасающему зрелищу, что смог вытянуть шею и поднести полуоткрытые губы к ранам. Чтобы испить крови Божьей! Во всей вселенной не было ничего слаще. Чем, по сравнению с этим, мог показаться весь падший мир, как не царством праха, сумасшествия и тени? Неудивительно, что Пётр, стремясь освободиться от уз земного, беспокоился о том, что все его обязанности как вождя христианского народа, какими бы гнетущими они ни были,

Возможно, это послужило ему изгнанием из Града Божьего. Ибо он, как никто другой, знал, что значит быть изгоем, лишённым надежды на любовь.

Он родился в Равенне в 1007 году и был последним из большой и бедной семьи, и все его детство было сплошной чередой отвержений.

Его мать, впав в послеродовую депрессию, отказалась его кормить; затем она и её муж, когда Питер был ещё младенцем, внезапно умерли; юный сирота, воспитанный одним из своих братьев, голодал, бил и, наконец, был отправлен работать свинопасом. Однажды, сторожа свиней, он наткнулся на золотую монету, блестевшую в грязи, и на краткий миг видения всего, что он мог бы купить на неё, ослепили голодного и дрожащего от холода мальчика. Но затем, оттолкнув свои мысли от столь эфемерных удовольствий, Питер собрался с духом, чтобы ответить на более глубокую потребность: пошёл к священнику, отдал свою драгоценную монету и заплатил за мессу за упокой души отца. Больше, чем по еде и одежде, Питеру не хватало родителей, которых у него никогда не будет. Неудивительно, что всю свою жизнь он с таким отчаянием жаждал увидеть лик Бога: своего Отца Небесного. Неудивительно, что он всегда считал само собой разумеющимся, что для этого ему придется страдать.

В чём, конечно же, он был не одинок. Выросший в Равенне, Пётр иногда мельком видел на болотах, простиравшихся за городом, учеников святого Ромуальда – сгорбленные точки, окутанные комариной дымкой. Это воспоминание никогда не покидало его. Освобождённый от рабства вторым братом, получивший образование и вышедший из него самым блестящим учителем своего времени, Пётр, тем не менее, уклонился от пути, который мог бы привести к дальнейшему продвижению, – и поэтому именно в роковом 1033 году или вскоре после него он решил пойти по пути Ромуальда.

С этого момента, так и не сумев избавиться от гнетущего ощущения неминуемого конца дней, он представлял себе, как Бог взирает на него с немигающим судом. Не удовольствие, но пережить это было бы мучением. Даже осознание того, что он стал объектом чужой щедрости, вызывало головокружение и ощущение, будто в его внутренностях кишат голодные черви. «По совести говоря, — воскликнул он, когда поклонник насильно вручил ему вазу, — я бы предпочёл быть поражённым проказой, чем терпеть рану, нанесённую этим даром!»

Однако, по мрачной иронии судьбы, именно красноречие, с которым Пётр выражал своё стремление освободиться от всех мирских забот, обрекло его на славу. Как бы он ни был готов отказаться от других удовольствий, он так и не смог полностью избавиться от своей тяги к щедрому письму, комментариям и саморекламе. Конечно, Пётр прекрасно знал, были и другие отшельники, чей аскетизм был гораздо более достоин славы, чем его собственный. Один из них, сосед по отшельнической жизни, был настоящим героем.

Доминик — «Человек в металлическом корсете», как его называли почитатели, — сковывал себе конечности и живот железными браслетами; стоял весь день, читая псалом за псалмом, и истязал себя плетью, пока всё его измождённое тело не превратилось в «синяки, как ячмень в ступе». То, что небеса одобряли эти подвиги, казалось неоспоримым, поскольку время от времени на лбу, руках и ногах Доминика отпечатывалось неслыханное прежде чудо: «стигматы Иисуса Христа».

Тем не менее, было много людей, даже среди реформаторов, которые признавались, что их возмущали такие крайности самоистязания —

и которые нашли в самом Петре образец, гораздо более достойный подражания. Угрызения совести у них вызывали не регулярные порки, к которым он постоянно их призывал, а его публичная борьба с аппетитами, с которыми все могли себя отождествить.

И, пожалуй, особенно голод. Ведь для Петра, который прекрасно помнил, что такое голод, пост был, пожалуй, ещё большим испытанием, чем бичевание, а еда – предметом его сильнейшей ненависти и вожделения.

Не для него была великодушная терпимость к обжорству, которую проявлял аббат Одило. Петр безжалостно поносил богачей за их уродство: за обвислые складки животов, за буйный румянец на румяных щеках, за неловкую манеру «отрыгивать и пускать газы». Сам Хильдебранд, хоть и известный аскет, был должным образом пристыжен и вынужден отказаться от лука-порея и репчатого лука. Вельможи не так легко смущались, но даже в их рядах растущий энтузиазм к реформам начал угрожать прежнему беззаботному восхищению выпирающим животом. Тучность выходила из моды. Приметой времени, например, было то, что брат герцога Рудольфа, епископ Вормсский, человек, давно прославившийся своей непомерной полнотой, обнаружил, что к нему относятся «не с удивлением, а с отвращением».

Однако чревоугодие, хотя и могло всё чаще вызывать насмешки, едва ли грозило епископам революцией. Однако были и другие аппетиты, которым также сопутствовала плоть, и которые в последние десятилетия стали восприниматься многими как губительная угроза для правильного миропорядка.

Это же поразительное убеждение уже потрясло целые города. Например, в 1057 году священники подверглись бойкоту, открытым нападениям и даже угрозам смерти, и всё это прямо на улицах Милана. Это событие могло бы потрясти весь христианский мир: ведь город был не только, пожалуй, крупнейшим на всём латинском Западе, редким примером древнего поселения, фактически прорвавшего римские стены, с больницами, общественными банями и даже тротуарами, но и его архиепископ был настолько фантастически величественным, что ему едва удавалось не смотреть свысока на папу.

Что же, чёрт возьми, могло спровоцировать подобный кризис в столь почтенной и самодовольной церкви? О серьёзности, с которой к этому вопросу отнеслись в Риме, свидетельствует тот факт, что одним из двух легатов, отправленных для его расследования, был не кто иной, как высокомерный епископ, который три года спустя вступил в Латеранские соборы, став папой Александром II. Другим же был Пётр Дамиан. Прибыв в Милан, легаты обнаружили город, сотрясаемый уличными боями. С одной стороны, были приспешники архиепископа, старого приятеля Генриха III по имени Гай, с другой – мятежники из сельской местности и бедных кварталов города.

«Патарены», как называли их враги, – намеренная насмешка, произошедшая от названия местного тряпичного рынка. Однако, хотя классовая рознь в городе, несомненно, была ожесточенной, патарены терзались не из-за бедности. Скорее, изначально их натравливали на Гая и его духовенство из-за обычая, настолько освященного традицией, что веками никто в Милане не задумывался об этом. Обычая, который позволял священникам жениться, открыто жить с жёнами – и заниматься сексом.

Конечно, для Петра это было красной тряпкой. Возможно, даже если бы патарены не бесчинствовали в неспокойном городе, заставляя священников под угрозой ножа приносить клятвы целомудрия, он всё равно благосклонно отнёсся бы к их требованиям; ведь свалить архиепископа Миланского на гвоздь давно было амбицией папских стратегов. Тем не менее, мысль о том, что священник — священник ! — мог бы считать себя вправе ласкать наложницу,

Плоть, возбуждая «удовольствие, терзающее внутренний зуд», а затем прикасаясь к телу и крови Самого Христа во время святой мессы, естественным образом могла довести Петра до апоплексического удара. Конечно, он никогда не собирался потворствовать разбоям патареев. Насилие наполняло его ужасом: он всегда считал войны Льва IX мерзостью, и в Милане его целью было восстановить «с великой осмотрительностью всё, что он там находил в руинах». Но когда дело доходило до выражения отвращения, которое он испытывал при самой мысли о женатом священнике, осмотрительность была едва ли возможным вариантом – ибо если ваза, лук-порей или луковица были адским искушением, то насколько же большим было бы искушением женщина. В конце концов, в отличие от горшка или овоща, она могла бы с энтузиазмом относиться к тому, чтобы мужчина её трогал. Лакомства дьявола, отбросы рая, слизь, оскверняющая разум, клинок, убивающий души, волчья отрава для пьяниц, яд для собутыльников, греховное порождение, повод для смерти». Такая горячность была едва ли удивительной.

Для Петра, пребывавшего в страхе изгнания от лица Божьего, священнику не имело смысла возлежать с женщиной, как постящемуся отшельнику – переселяться на кухню. Соблазны наложницы, ароматы пирога – и то, и другое, в первостепенной важности, следовало держать под контролем. Неудивительно, что, обращаясь к жёнам священников, Петр был взволнован до того, что даже для него было впечатляющей вершиной критики. «Да, я обращаюсь к вам, гарем древнего врага, удоды, совы, ночные совы, волчицы, конские пиявки». И так далее, и тому подобное, и тому подобное.

«Шлюхи, блудницы, целовальницы, лохмотья для жирных свиней, ложа для нечистых духов, нимфы, сирены, ведьмы-кровососы». Жестокие слова, конечно. Однако именно в неистовстве отвращения Петра заключалась мера его величайшего страха — который был вызван не женщинами и даже не сексом, а приближением часа суда.

И, выражая это, он говорил от имени многих. От миланских старьевщиков, устраивавших бунты против женатых священников, до таких знатных аристократов, как герцог Готфрид и леди Беатриче, которые оба благочестиво поклялись отказаться от супружеского ложа, было очевидно, что целомудрие стало насущной необходимостью…

действительно всепоглощающий вопрос для целых слоев христианского народа.

«Ныне, при кончине веков, когда людей станет больше числа, настанет время воздержания». Возможно, и всё же, чувство безотлагательности, с которым эта точка зрения была одобрена реформаторами, такими как Пётр, часто вопреки яростному сопротивлению со стороны своих собратьев-священников, было чем-то поразительным,

Тем не менее. Папский легат, если бы всего двадцать лет назад столкнулся с такими борцами, как патарены, наверняка отпилил бы себе ногу, вместо того чтобы сочувственно отнестись к их делу. В первые десятилетия нового тысячелетия любая одержимость целомудрием со стороны бедняков, даже в большей степени, чем вегетарианство или любовь к жизни в лесах, воспринималась Церковью с самым мрачным подозрением. «Они изображают глубокую неприязнь к сексу», – сказал Адомар о еретиках в Аквитании. Правда, он продолжал настаивать, как бы успокаивая, что втайне они предавались «всем видам оргий», – но это был лишь очередной пример его скромности в отношении истины. Признать ужасающую реальность того, что еретики действительно способны хранить целомудрие, даже когда священники беззаботно совокупляются с их жёнами, было бы просто невыносимо. Ибо что же тогда выделяло бы священство из основной массы христиан? Что же тогда выделяло бы Церковь как последний бастион небесного на земле? И действительно, люди наверняка начали бы спрашивать: а в чём вообще смысл?

Тем более удачным было то, что вновь – как и в случае с любой другой перчаткой, брошенной ересью – нашлись бесстрашные воины Божьи, готовые принять вызов. От монахов, в отличие от священников, всегда ожидалось девственное существование. Целомудрие, как и бедность, было одним из определяющих признаков их отделения от падшего мира. Тем не менее, с приближением Тысячелетнего Царства оно начало служить ещё более глубокому назначению. Как в лесах и бездорожных дебрях, где бродили еретики, так и в знаменитых монастырях, таких как Клюни, девственность стала отличительным знаком мужчин, осмеливавшихся сравнивать себя с небесными воинствами. Никогда не заниматься сексом, даже «не извергать семя, потирая пенис, подобно тому, как сопли высмаркивают из носа», – это была жертва, подобная мученику. Так, во всяком случае, об этом смело заявили в Клюни, где в течение десятилетия писцы взялись за составление целого досье документов, призванных продвинуть этот аргумент. И когда они начали эту работу? Anno Domini 999. Показательная дата, без сомнения. Конечно, в Клюни не было никого, кто не знал бы о роли, которую девам суждено было сыграть в конце времён, перед престолом Христа, Агнца. Ибо именно их песни, как предсказал святой Иоанн в книге своего Откровения, должны были прозвучать с небес, именно те, кто не осквернил себя…