В Англии, однако, нужно было сокрушить не только разрозненные деревушки и сёла, но и целое королевство. Зимой 1069 года, когда упорно мятежные нортумбрийцы попытались свергнуть власть своего нового короля, Вильгельм в ответ разгромил всё графство. Методы опустошения, знакомые французскому крестьянству, были применены по всему северу Англии: зернохранилища сжигались, быков забивали, плуги уничтожались. Разлагающиеся трупы оставляли устилать дороги. Разрозненные выжившие были вынуждены продавать себя в рабство или, если верить сообщениям, заниматься каннибализмом. Даже энтузиасты правления Вильгельма признавались, что были потрясены. «Много раз, — писал один из них, — я мог превозносить его по заслугам, но в этот раз… в этот раз я не смею хвалить».

И всё же, как мог бы справедливо заметить Вильгельм, практика опустошения в Англии существовала издавна. Эдгар делал то же самое — и его помнили как «Миролюбивого». Жестокий и безжалостный «Завоеватель».

Возможно, так оно и было, но, несмотря на это, он не был Гарольдом, склонным легко нарушать свои обещания. Клятву, данную им при коронации, – соблюдать законы Англии – он готов был соблюдать всю свою жизнь. В своей решимости сохранить целостность своего нового королевства, его единство, общественный порядок и непревзойденное управление Вильгельм был поистине королём, продолжателем самых величавых традиций Сердицингов . Он был также герцогом Нормандии и любимцем реформаторов Латеранского дворца; он был правителем многих земель. Ни один государственный деятель его эпохи не был менее пленником прошлого – или более искусным в обращении его в своих целях. Традиции и новаторство – и то, и другое Вильгельм продолжал эксплуатировать с новаторской лёгкостью. То, что его правление стало бесконечным экспериментом, попыткой сплести гобелен из множества нитей, взятых из Англии, Нормандии или Рима, в конечном счёте лишь упрочило его достижения. Он мог быть внебрачным потомком пиратов.

– но в итоге он станет хозяином самого грозного инструмента королевской власти во всём христианском мире. Он осмелился – и победил.

Правда, сомнения относительно цены этой победы так и не были полностью развеяны. «Ибо какая польза человеку, – как многозначительно писал аббат Гуго Клюнийский Вильгельму, – если он приобретёт весь мир, но потеряет свою душу?» Даже сам Хильдебранд, тот самый человек, который ратовал за предоставление Завоевателю папского знамени, похоже, испытывал лёгкое отвращение к масштабам кровопролития, которое он сам же и организовал. В 1070 году, всего через несколько месяцев после разгрома Нортумбрии, папский легат наложил публичное покаяние на всех, кто сражался при Гастингсе. Вскоре после этого, в качестве ещё одной демонстрации искупления, на самом месте роковой битвы начали закладывать фундамент нового аббатства. Алтарь, как постановил Вильгельм, должен был стоять именно там, где пал Гарольд: для этого требовалось сровнять с землёй всю вершину холма. Религиозность, высокомерие и поистине внушающая благоговение монументальность: новый монастырь сочетал в себе всё это. Если он был призван выражать раскаяние, то он также был призван вселять благоговение. «Даже грек или сарацин, — утверждал один нормандец, описывая колоссальную поддержку церквей Завоевателем, — могли бы быть впечатлены». И это было правдой.

Величественные здания, которые Вильгельм мог себе позволить возвести, беспрецедентные инженерные эксперименты, возведённые в камне, поистине по масштабу не уступали ни Константинополю, ни Кордове. Таким же было и государство, которым он правил. И пусть он основал его, как и аббатство Баттл, на поле крови, – его фундамент был обречён на вечность.

OceanofPDF.com

НЕУДОБНАЯ ПРАВДА

Просто скажи нет

Чтобы захватить королевство, требовался завоеватель. Однако королей, если они были слабы, и особенно если они были детьми, можно было захватить гораздо легче. Даже самых высокопоставленных из них – даже будущих императоров.

Восемьдесят лет прошло с момента похищения младенца Оттона III в 984 году —

И вот, снова, Рейхом правил ребёнок. Генрих IV, сын и тёзка великого императора, так много сделавшего для проведения реформ в Риме, был коронован в 1056 году, когда ему было всего пять лет. Он мог быть самостоятельным и остроумным, но даже самый одарённый мальчик не мог надеяться утвердить свою власть в столь юном возрасте. Подобно тому, как герцог Вильгельм, будучи ещё совсем юным, оказался бессилен предотвратить неуклонный крах порядка в Нормандии, так и малолетний Генрих, несмотря на все свои таланты, был обречён оставаться игрушкой в руках тех, кто его опекал. Управлять королём – значит управлять королевством: так казалось самым беспринципным из вельмож Рейха . Генрих, по крайней мере, пока оставался несовершеннолетним, едва ли мог считаться вероятным кандидатом на похищение.

Рейх Генриха IV

Так случилось и весной 1062 года, когда архиепископ Кёльна плавно спустился по Рейну на великолепной галере и причалил к островному дворцу Кайзерсверт, где двор праздновал Пасху. Королевская гвардия должна была быть настороже. Но они…

Нет. Серьёзная ошибка: сам Генрих – импульсивный, непостоянный, двенадцатилетний – был именно тем мальчиком, который не упустил возможности осмотреть суперсовременный баркас. Однако едва он ступил на борт, как все весла забили, «и его тут же выбросило на середину реки с поразительной скоростью». Молодой король, несмотря на то, что не умел плавать, смело прыгнул за борт: попытка побега обернулась бы для него полным утоплением, если бы один из сообщников архиепископа не нырнул за ним и не вытащил обратно в безопасное место. И в плен.

Поднявшись на веслах вверх по реке до Кёльна, где он обнаружил, что даже Святое Копьё, самое грозное из всех его сокровищ, было украдено, Генрих оказался бессильным символом своих похитителей: целой банды развязных герцогов и прелатов. Короче говоря, это вряд ли укрепило бы его веру в князей или епископов.

Однако, хотя скандал с его похищением был травмирующим для самого молодого короля, для его матери он был ещё более тяжёлым. Агнесса Аквитанская, благочестивая и добросовестная, правила от имени Генриха с момента смерти мужа: нелёгкая ответственность для женщины, безусловно, но всё же не беспрецедентная. Если Феофано, эта грозная и блистательная опекунша младенца Оттона III, продолжала служить самым прославленным образцом королевской регентши, то она была далеко не единственной.

Вельможи, с их склонностью к охоте, междоусобицам и сражениям, часто умирали до того, как их наследники достигали совершеннолетия. Бабушки, вдовы и тёти: любой из них или все вместе могли быть призваны занять освободившуюся нишу.

Действительно, в какой-то момент, ещё в 985 году, в христианском мире было так много женщин, правящих от имени несовершеннолетних подопечных, что все они собирались на специальный саммит, чтобы обменяться династическими сплетнями и разработать планы женитьбы для своих подопечных. Возможно, таким проявлениям женского влияния не хватало мужского воздействия удара меча или копья, но они могли быть столь же эффективными. Сама Агнесса в период своего регентства особенно ярко продемонстрировала, как женщина может добиться успеха там, где даже могучий воин терпел неудачу: ведь одним из её величайших достижений для сына было обеспечение ему стойкой поддержки принца, который всего несколько лет назад был заядлым мятежником против её мужа.

Герцог Годфри, «Бородатый», как его называли, представлял для Генриха III двойную угрозу: как сам по себе, как крупный землевладелец в Лотарингии, вдоль западной границы Рейха , так и благодаря блестящему браку, принесшему ему ещё более внушительный участок земли в Северной Италии. Годфри был вторым мужем черноволосой и прекрасной леди Беатрисы: её первый, отличавшийся жестокостью военачальник по имени Бонифаций, выцарапал себе владения, включавшие большую часть Тосканы и простиравшиеся на север до самых предгорий Альп. По мнению Генриха III, это внушительное приданое становилось ещё более пугающим, поскольку Беатриса была его кузиной и, к тому же, потомком Генриха Птицелова. Вместо того чтобы предоставить Готфриду право на дальнейшее владение такой добычей, император предпочёл вторгнуться в Тоскану, захватить Беатриче и Матильду, её единственного выжившего ребёнка от Бонифация, и отправить мать и дочь обратно в позолоченный терем в Рейнланде. Однако Агнеса после смерти мужа предпочла другой подход. Сам герцог Готфрид был «возвращён королевской милости и миру». Его право на Тоскану было официально признано. Беатриче и одиннадцатилетняя Матильда были освобождены.

С этого момента, управляя своей тосканской сеньорией из своей главной цитадели, древнего, обветшалого, но всё более оживлённого города Флоренция, Готфрид стал для режима Агнес самым верным оплотом. Поэтому, возможно, вполне уместно, что сама династия взяла свой титул не от Флоренции и не от какого-либо другого города на равнине, полного античных руин и холеных купцов, а от куда более мощной и неприступной крепости, изначальной базы графа Бонифация, замка, возвышающегося на отдалённой горной скале: Каноссе.

Однако не все авантюры императрицы принесли одинаковый результат.

В более отдаленных районах ее политика укрепления власти амбициозных принцев имела тенденцию приводить к зловещему раздроблению королевской власти.

Спонсорство не всегда вызывало благодарность. Наступил тяжёлый кризис регентства Агнессы, и даже видный родственник малолетнего короля, грозный, благородного происхождения герцог Рудольф Швабский, проявил полную готовность отвернуться от императрицы, несмотря на то, что именно она изначально вознесла его на вершину герцогского титула.

Другие фавориты вели себя ещё более подло. Среди них выделялись

Например, среди лордов, непосредственно ответственных за похищение Генриха, был второй принц, обязанный императрице герцогством: граф из Нортхайма в Нижней Саксонии по имени Отто, назначенный всего шесть месяцев назад правителем Баварии. Оправдывая своё предательство, герцог Отто и его сообщники-заговорщики проявили особую грань лицемерия.

Агнес, утверждали они, несмотря на все признаки обратного, на самом деле была легкомысленным созданием, полным прихотей и чувственности – настолько, что всё её правление королевством было продиктовано не чем иным, как «личными страстями». Особенно гнусная клевета: она служила для того, чтобы представить все попытки императрицы в дипломатии как простое женское поддразнивание и соблазнение. Именно такую грязь любая могущественная дама могла бы ожидать, что её обсыплют грязью, – но для набожной Агнес это было особенно мучительно. После похищения сына и очевидного провала вельмож Рейха в её поддержке императрица осталась одна, ломая руки над крахом не только своей политической власти. В эту грязь было брошено и нечто бесконечно ценное: её репутация благочестивой женщины. Ужасный удар — настолько ужасный, что отчаявшаяся Агнесса решила: это могло быть лишь наказанием, ниспосланным ей Всевышним за ее грехи.

В течение следующих трёх лет, нерешительная и терзаемая, императрица постоянно вспоминала сцены своего унижения, разрываясь между тревогой за сына и «жаждой отречься от мира». Пока Генрих оставался её законным подопечным, она не могла заставить себя полностью покинуть двор – но затем, вскоре после Пасхи 1065 года, на пышной церемонии в Вормсе, юного короля повязали мечом, и он наконец-то стал мужчиной. Едва ли не первым его действием после достижения совершеннолетия, демонстративной демонстрацией силы, стало увольнение с должности главного советника того самого человека, чей корабль увез его три года назад: архиепископа Кёльнского. Агнессе было невероятно приятно наблюдать позор человека, который привёл её к падению –

но также и доказательство того, что Генрих больше в ней не нуждается. Именно так, повинуясь велению своей измученной совести, она наконец отправилась в путь. «Осознание моих грехов ужасает меня, — признавалась она три года назад, — больше любого призрака, больше любого видения».

Той осенью, один из великого множества паломников, стремящихся отбросить свою старую жизнь, чтобы подготовить себя к часу суда,

Обеспечив себе новое начало, она въехала в Рим. Смиренно, как и подобает кающейся грешнице, она приблизилась к гробницам апостолов на разбитой кляче, одетая в одежду из грубой серой власяницы и «сжимая не скипетр, а псалтырь». И всё же, по крайней мере в одном отношении, императрица оставалась императрицей.

В поисках духовного утешения она не стала искать его повсюду. Вместо этого, властная в своём смирении, Агнесса отправилась прямо в собор Святого Петра и вызвала кардинала.

И не просто какой-то кардинал. В 1065 году, после смерти грозного Гумберта четырьмя годами ранее, человек, избранный императрицей в качестве ее духовника, считался, пожалуй, самым ослепительным интеллектуалом из всех лидеров Римской церкви. Первоначально возведенный в кардинальский сан зимой 1057 года по настоянию неизбежного Гильдебранда, Пётр Дамиан привнес в папское дело качества, которые были очень свойственны ему самому. Менее несгибаемый, чем архидьякон, менее сосредоточенный и компетентный, он был в то же время гораздо смелее в полетах своего воображения, более творческий, более блестящий. Действительно, редко встречались настолько радикальные нововведения, которые он не мог довести до какой-то провокационной новой крайности. Что ж, тогда Гильдебранд мог бы настоять на своем повышении: ведь Пётр, с его гением мыслить немыслимое, идеально подходил для того, чтобы служить проводником реформ. И действительно, пока папские служители пытались убедить другие церкви в том, что епископ Рима действительно обладает вселенской властью над ними, новый кардинал нанес прямой удар: любой, кто отрицал это, он категорически объявил еретиком. Крайне зловещая доктрина, ибо она обещала папе власть, на которую не осмеливался претендовать даже цезарь. И, конечно же, её служителям – а они, во всяком случае, уже продемонстрировали полную готовность узурпировать императорские прерогативы. В 1059 году, стремясь узурпировать власть, которую Генрих III всегда ревностно охранял, кардиналы претендовали на поистине важнейшее достоинство: право выбирать папу. Пётр, преисполненный радости, ответил на этот указ с восторженной нескромностью. Он и его собратья-кардиналы, провозгласил он, были не кем иным, как «духовными сенаторами вселенской Церкви». Здесь был волнующий намёк: ведь когда-то, в древности, именно Сенат, сформированный из мудрейших и благороднейших представителей римского народа, привёл свой город к господству над миром. Теперь, утверждал Пётр, долг кардиналов – стремиться к ещё более великому подвигу завоевания. «Ибо этому делу они должны посвятить все свои силы».