И чувствовал себя совершенно правым, когда его люди начали пробираться по мелководью к берегу или же спускать лошадей по шатким сходням, готовя их к предстоящему великому подвигу завоевания. Первый шаг Вильгельма был вполне предсказуем: возвести пару импровизированных замков. Один был воздвигнут на руинах римского форта Певенси; другой – на другом берегу мрачного пространства лагун и солончаков, рядом с рыбацким портом Гастингс. Отсюда, вдоль хребта, настолько окаймлённого с обеих сторон бухтами, что он фактически представлял собой полуостров, вела единственная дорога в Лондон. Гарольд, принёсший сокрушительную весть о высадке Вильгельма, когда тот был ещё далеко на севере, естественно ожидал, что захватчики его захватят. В конце концов, он лучше, чем кто-либо в Англии, знал, чего следует опасаться в их способах ведения войны.

Всадники беспрепятственно продвигаются по центральным землям Уэссекса.

Зернохранилища были разграблены, города и деревни сожжены. Грубые, готовые к бою замки усеивали линии опустошения. Только если Гарольд сможет удержать Вильгельма в плену, он мог надеяться избавить свой народ от подобной участи. Осознание этого, в сочетании с инстинктивной тягой заставать врагов врасплох, побуждало его двигаться на юг, не думая об остановке. Не было времени ждать подкрепления, не говоря уже о том, чтобы дать отдых своим и без того измотанным в боях людям. Скорость имела решающее значение.

Но на самом деле Уильям никуда не шёл. Вскоре после того, как он разместил свою ставку в Гастингсе, он и его самый доверенный приспешник, Уильям Фиц Осберн, лично отправились на разведку местности. Изолированность их базового лагеря, единственная дорога, соединяющая их с материком, болота по обе стороны от неё – всё это они «смелым образом исследовали». Они быстро поняли, что, оставаясь на месте, они рискуют оказаться в ловушке. Если Гарольд действительно выступит против них, то они…

У него не было иного выбора, кроме как встретиться с ним в открытом бою. И большинство опытных командиров сделали бы всё, чтобы избежать этой опасной ситуации. Однако сам риск, связанный с выбором битвы, отчаянность игры, вероятность того, что весь ход войны, а по сути, и вся карьера Вильгельма, могут быть решены одним-единственным мгновением, – всё это следовало принять во внимание.

Итак, по мере того как шли дни, норманны действовали прямо противоположно тому, чего от них ожидали: они затаились. Прошли дни, затем неделя. Время от времени с другой стороны ручьев, граничащих с Гастингсом, в небо поднимались клубы чёрного дыма – признак одного из набегов Вильгельма, – но в остальном захватчики не двигались с места. Прошла вторая неделя.

Тем не менее, герцог, его вожди и воины ждали, напрягая нервы.

Затем, вечером в пятницу, 13 октября, в нормандский лагерь галопом примчались разведчики, спешившись с седл, чтобы сообщить срочные новости. Вдали виднелась белая пыль. Английская армия приближалась. Узурпатор был почти у ворот.

Почти – но не совсем. В отчаянии Вильгельм отозвал своих фуражиров, а затем отдал им и всему войску спешное распоряжение готовиться к битве. В сумерках нормандский лагерь охватил шум и смятение. Более того, сам Вильгельм так спешил, что надел кольчугу задом наперед. И всё же, несмотря на всеобщую тревогу, он, естественно, оставался герцогом Нормандским, железным человеком: он не поддался панике. Напротив, едва не попав в засаду Гарольда, он решил теперь сам устроить засаду Гарольду. Другого пути к спасению нет». С этой жестокой истинной, звенящей в ушах, Вильгельм приказал своим людям выехать из Гастингса, чтобы наступать вдоль хребта, который должен был столкнуться с приближающимся врагом. До рассвета нормандцы покинули лагерь, оставалось ещё несколько часов. Они шли три, четыре, пять миль.

Справа от них, за густым лесом, небо постепенно светлело. Однако по-прежнему не было никаких признаков противника. Солнце начало вставать. Затем, около восьми часов, преодолев холм примерно в шести милях от Гастингса, норманны увидели перед собой долину и склон второго холма, а там, на его вершине, сверкающий позолоченными знаменами, – английский авангард. Позволил ли себе Вильгельм при таком зрелище хотя бы самую жалкую улыбку? Без сомнения – ведь всё было именно так, как он и надеялся. Люди Гарольда всё ещё собирались.

— собирались для решающего марша на Гастингс. Их ряды были расстроены. «Леса вокруг сверкали от их копий». Заставшие врасплох были застигнуты врасплох.

И всё же, в нормандских рядах ужасная неизбежность того, что им предстояло, многих бы сжалила. Решительные бои, хоть и редкие, считались высшим показателем мужественности. Позор и бесчестье были не менее страшны, чем смерть или ранение. Нередко воины, столкнувшись с врагом, начинали рвать – или же «притворяться, что их тошнит».

Вильгельм и его соратники-военачальники, вся жизнь которых была подготовкой к такому моменту, вряд ли были теми, кто сейчас поддастся; даже сейчас, глядя на вершину холма перед ними, на сплошную стену щитов, преграждавшую им путь, на украшенный драгоценностями боевой штандарт с изображением воина, отмечавший присутствие Гарольда, они бы не стали презирать своего врага. Несмотря на то, что английский способ ведения войны – «пренебрегая утешением коней и уповая на их силу, чтобы твердо стоять в пешем строю» –

Любому, кто вырос во Франции, это казалось до смешного примитивным: правда же заключалась в том, что в рядах Гарольда были бойцы, не менее подготовленные и смертоносные, чем самые опытные нормандские всадники. Он, как и владыки Константинополя и Киева, командовал телохранителями из варягов: профессионалов, владеющих топорами и владеющих всеми видами потрошения, которые англичане называли

«хускарлы». Они считались, пожалуй, самыми грозными пехотинцами во всём христианском мире, и их следовало уничтожить, чтобы вторжение не провалилось – ибо только смерть Гарольда могла считать любую победу решающей. Когда первые ливни нормандских стрел обрушились на круглые щиты англичан, а пехота Вильгельма начала подниматься на холм впереди, чтобы проверить силу ударов топоров хускарлов, он понял, что его судьба больше не в его власти. Она перешла в руки Божьи.

Не то чтобы кто-то ожидал, что божественный суд будет отложен надолго. Редко случалось, чтобы битва длилась больше часа. Кризисный момент, когда всё решалось слухом или внезапным бегством, должен был вскоре охватить всё поле боя. И так почти и случилось. Большинство щитов были ещё целы, большинство шлемов без вмятин, большинство клинков едва зазубрены, когда внезапно по рядам нормандцев пронесся слух о падении Вильгельма. Его людей охватила паника. Когда они развернулись и начали спотыкаться и сползать вниз по склону, казалось,

Хотя отступление было на грани полного разгрома: отдельные отряды англичан покидали стену щитов, чтобы преследовать их. Всё висело на волоске.

Но Вильгельм, хотя его конь был сбит, а сам он повален на землю, не погиб. Подняв шлем и голос, сплотив своих удрученных людей, напомнив им, что они всё ещё воины, он сумел сплотить свою пошатнувшуюся линию. И теперь настала очередь англичан столкнуться с кажущимся переломным моментом. Те, кто преследовал отступающих противников вниз по склону, внезапно оказались окружены. Окружённые, они оказались лёгкой добычей. Копыта и топот ног раздавили их тела в грязи. Склон холма стал скользким, превратившись в месиво из внутренностей и сломанных конечностей. Во второй раз казалось, что исход битвы решён. Но как норманны собрались с силами, так и англичане отказались отступать. Огромное знамя Гарольда всё ещё дерзко развевалось на ветру. Стена щитов, хотя и сильно поредевшая, держалась. День оставался нерешённым.

И даже по мере того, как часы шли, солнце медленно садилось, а тени удлинялись на всё более усеянном трупами склоне поля битвы, смятение не прекращалось. Это был, как позже скажет один норманн в ошеломлённых выражениях, «неслыханный вид битвы, где одна сторона непрерывно атаковала и манёврила, а другая стояла твёрдо, словно приросшая к земле». Изнеможение людей, отягощённых тяжестью щитов, шлемов и железных доспехов, не могло уменьшить отчаянную жестокость битвы. До заката оставался час, а люди Вильгельма всё ещё бросались на англичан, их копья были сломаны, как и у самого Вильгельма, их мечи были не менее «окрашены мозгами и кровью», чем мечи их герцога. И всё же хускарлы стояли стойко, размахивая своими обоюдоострыми топорами, дубасили своих противников, рубили металл, плоть и кости. Конечно, расположившись на холме, они не могли рассчитывать на победу, но, с другой стороны, даже просто удержать позицию, продержаться до ночи, добиться ничьей было бы почти победой. Вильгельм, изолированный во враждебном графстве, да ещё и с морем за спиной, не мог позволить себе патовой ситуации. Если бы Гарольд сумел выстоять до наступления сумерек, он, скорее всего, выиграл бы войну.

Но он не продержался и часа. Позже о его кончине рассказывали множество историй; одна, наиболее распространённая, повествовала о том, что ему в глаз попала стрела. Правда это или нет, но совершенно точно, что нормандские всадники, растоптав Гарольда, оставили его лишь одним из груды трупов, сваленных вокруг поверженного королевского знамени, лишь одним из павших в день резни, способной затмить даже Стэмфорд-Бридж. Когда наступила темнота, и остатки англичан наконец обратились в бегство в сгущающейся темноте, где всю ночь за ними охотилась ликующая кавалерия Вильгельма, именно запах крови и опорожнённых кишок, вместе со стонами и рыданиями раненых, были главным свидетельством бойни. Однако наступило утро, и дневной свет явил зрелище столь ужасающей бойни, что даже победители прониклись жалостью. «Повсюду земля была покрыта цветом английской знати и молодежи, пропитанной кровью». Тело самого Гарольда было настолько изрублено, а лицо настолько изуродовано, что его едва можно было узнать.

Подходящее изображение того увечья, которому подверглось само королевство.

Правда, не все лорды Англии пали при Гастингсе; и их борьба не была полностью прекращена этой резней. Однако после смерти Гарольда, гибели его братьев и самых верных сторонников, координировать сопротивление некому было. Норманны, со своими хищниками…

Ноздри, всегда чувствительные к запахам слабости и отчаяния, едва ли были теми, кто позволил бы раненому врагу ускользнуть. К Рождеству Вильгельм восседал в том же аббатстве, где в начале года был коронован Гарольд, чтобы получить свою корону. В самой церкви момент его коронации был встречен, по английскому обычаю, громкими возгласами одобрения – громовым признанием того, что нормандский герцог теперь правит как помазанный наследник Альфреда, Эдгара и Эдуарда. Но снаружи, на улицах, гвардейцы Вильгельма приняли крики за бунт и начали нападать на местных жителей и поджигать их дома. Это стало суровым напоминанием покоренным англичанам об истинном источнике легитимности их нового короля.

Для иностранных наблюдателей Вильгельм также казался всего лишь очередным северным хищником, а завоевание им короны – грабительским подвигом, которым мог бы насладиться любой вождь викингов. «Герцог пересек холодный пролив, – как выразился один датчанин, – и обагрил блестящие мечи». Однако

Совсем иначе представлял себе свой великий подвиг сам Вильгельм. В самый трепетный момент своей жизни, когда его короновали в самую годовщину Рождества Христова, новый король начал неудержимо дрожать, выдавая, возможно, первый и единственный раз в жизни, чувство страха и неуверенности в себе. Услышав крики, доносящиеся из аббатства, и чувствуя, как миро оплодотворяет его своим священным зарядом, Вильгельм, несомненно, ужаснулся с внезапной уверенностью, что его проступки тяжки, что Бог вовсе не благословил его Своей милостью, и что кровь, через которую он прошёл, её грязь, ужас и зловоние навечно запечатлелись в его душе. Момент прошёл – и Вильгельм всё ещё оставался Вильгельмом. И всё же он не забыл этого. Годы спустя, когда шут увидел короля, сидящего «сияющим в золоте и драгоценностях», и воскликнул: «Смотрите, я вижу Бога!» «Вот, я вижу Бога!» – его высекли за шутку. Столь тяжкое оскорбление было нанесено не богохульством, а скорее скрытой насмешкой над самой глубокой мечтой Вильгельма: он был возведён на английский престол рукой Провидения.

Если норманнам, знавшим, что на самом деле именно их собственное оружие, мечи, принесли их незаконнорожденному герцогу корону, порой было трудно это принять, то и англичанам тоже. Коронационная клятва Вильгельма о том, что он будет соблюдать законы и обычаи своих новых подданных, была произнесена со всей должной торжественностью – и, конечно же, в первые несколько лет своего правления он действительно пытался сделать их партнёрами в рамках своего нового режима. Но английские графы так и не смогли полностью отказаться от тяги к мятежу, – в результате чего вскоре разъярённый Вильгельм был вынужден отказаться от всего этого эксперимента. Вместо этого он ввёл гораздо более примитивную и жестокую политику.

Подобно тому, как его предки очистили будущую Нормандию от франкской аристократии, Вильгельм теперь приступил к систематическому устранению из Англии всего правящего класса. Земли королевства – его «фольк и фолдан» – отныне должны были находиться во владении норманнов, и никого другого. Однако этот подвиг, как и отнятие земель, был обусловлен не столько примером Роллона, сколько отточенным мастерством Вильгельма в обращении с остриём. Англия больше не должна была оставаться в изоляции от революции, так преобразившей французские княжества. Певенси и Гастингс были призваны стать лишь первыми замками, возведёнными завоевателями.

Мастерство Уильяма Фиц Осберна, в частности, было отмечено

Английский язык – нечто мрачное и грозное: «ибо он строил замки по всей стране и приносил несчастным беднякам беды, и после этого всё становилось только хуже». Это ещё мягко сказано: ведь задача нормандских лордов, оказавшихся среди угрюмого и сварливого народа, ничем не отличалась от задачи самого выскочки-кастеляна во Франции.