В целом, среди наиболее почтенных народов христианского мира считалось само собой разумеющимся, что все, кто разделяет общую родину, обязательно имеют и общего предка; более того, что они были объединены кровью ещё в самые первобытные времена, когда они, подобно язычникам, которые, по слухам, всё ещё обитали в степях за пределами Руси, были скитальцами, не имевшими никаких корней. Удобное представление: поскольку никто не мог точно сказать, что произошло в столь тёмную и далёкую эпоху, учёным предоставлялось полное поле для разгадывания любых славных предков. Франкские генеалоги, например, проследили родословную своего народа до древних троянцев; саксы, не желая отставать, утверждали, что являются потомками воинов Александра Македонского. Самыми изобретательными из всех, пожалуй, были шотландцы, которые хвастались, с ужасающим пренебрежением к правдоподобию, что они родом из Египта, что они потомки той самой дочери фараона, которая обнаружила Моисея в камышах, и чье имя, как они бодро настаивали, чтобы подкрепить свои доводы, было принцесса Скотта.

Такие истории могли показаться надуманными, но от этого они не становились менее убедительными. Действительно, мифы, которые народы рассказывали о себе, и их представление о себе как об отдельных нациях, как правило, были гораздо более глубокими, чем правившие ими монархии. Не то чтобы это было для династии-выскочки недостатком. Например, в 936 году, когда Оттон I унаследовал трон своего отца, он смог сделать это не просто по праву наследования, но и «как избранник всех франков и саксов». Для Гарольда Годвинссона в 1066 году преимущества выдавать себя за народного князя были ещё более очевидны. Не имея ни капли королевской крови, он, несомненно, претендовал на легитимность, поскольку его пэры, и, возможно, даже сам умирающий Эдуард, одобрили его. И, несмотря на несколько неловкую деталь, что и его имя, и

Если бы его мать была датчанкой, могли ли быть какие-либо сомнения относительно того, почему его сочли достойным править как верховный представитель англичан.

Гарольд был — как признавали даже его самые заклятые враги — «самым выдающимся из подданных Эдуарда по чести, богатству и могуществу». Никто не был более подготовлен к защите своих соотечественников от иноземных захватчиков. «Нашим королём» его по праву провозгласили после того, как он разгромил армию Хардрады.

Гарольд на «Стэмфорд Бридж» успешно защитил и народ, и фолдан'.

Но даже когда он очистил свой меч от норвежской крови, обстоятельства, приведшие его к трону, продолжали угрожать его перспективам. В 1063 году, после с трудом одержанной победы над валлийцами, Гарольду преподнесли голову убитого врага: зловещий и зловещий трофей. Три года спустя, и его способность претендовать на скальпы противников стала единственным верным показателем его способности править. Даже после того, как Гардрада благополучно удобрил землю Нортумбрии, он не мог позволить себе расслабиться. Другие хищники, другие захватчики всё ещё отбрасывали свои тени. Всё лето 1066 года Гарольд стоял на страже у Ла-Манша – и теперь, когда его воины форсированным маршем прошли по всей Англии, он с грустью осознавал, что оставил свой южный фланг без защиты. Усталый, под всё ещё роившийся и каркающий ворон над полями Стэмфорд-Бриджа, он отправился в обратный путь. Он не мог сомневаться в срочности своей миссии. Задолго до того, как стать королём, Гарольд поставил себе целью «изучать характер, политику и силу французских принцев» –

И об одном конкретном. Он полагал, что стоит лишь дать ему малейший намек на возможность, и герцог Нормандский ею воспользуется.

Ибо к 1066 году не могло быть никаких сомнений в том, что Вильгельм считался поистине смертельным противником. Его ученичество давно закончилось. Закаленный во всех искусствах войны и управления, с репутацией, способной устрашить даже принцев Фландрии и Анжу, и даже самого короля Франции, он в расцвете сил оказался грозным. Так же, как и расцвет его герцогства. Столь же жадные до земель и добычи, как любой морской король-викинг, великие сеньоры Нормандии, люди, выросшие рядом со своим герцогом и разделявшие все его амбиции, стали элитой воинов, превосходивших по дисциплине и подготовке любого в христианском мире. Полтора десятилетия Вильгельм и его военачальники прочесывали юг, участвуя в уникально смертоносной и

Новаторский стиль боя, противопоставление себя самым искусным строителям замков, кастелянам Анжу. Буферная зона Мэна, которая в начале 1050-х годов почти полностью перешла в руки анжуйцев, систематически подчинялась воле Вильгельма. Терпение сочеталось с отвагой; изнурение – с авантюрами; месяцы тратились на опустошение виноградников внезапными точечными ударами в полночь. «Ужас был посеян по всей стране».

Но даже когда Мэн был в его руках, Вильгельм не был доволен отдыхом в седле. Походы стали образом жизни для него и для всех тех, кто следовал его знаменам. Лошадей по-прежнему нужно было тренировать, строить замки, поместья, города и завоёвывать богатства. Неудивительно, что Англия, где вельможи всё ещё сражались пешими, защищая свои деревянные чертоги лишь рвами, и не были организованы для беспрерывных войн, должна была послужить манящим знаком для беспокойного и жадного герцога. Большинству англичан, привыкших искать опасность по ту сторону северных морей, мысль о том, что выскочки-норманны могут представлять реальную угрозу их древнему и богатому королевству, казалась фантастической – но не Гарольду. Он, во всяком случае, постарался изучить Вильгельма с близкого расстояния. Он постарался своими глазами увидеть, как строились замки герцога, как их можно было использовать в агрессивных целях и каков был зловещий потенциал нормандской кавалерии. Более того, он даже участвовал в рейде Вильгельма в Бретань и проявил себя в ходе экспедиции настолько героически, что был вознагражден за свои подвиги даром в виде доспехов от самого герцога.

Этот поразительный шпионский подвиг был совершён всего за пару лет до рокового испытания 1066 года. Что именно привело Гарольда в Нормандию, впоследствии стало предметом бурных споров. Норманны настаивали, что Эдуард послал его, чтобы обещать Вильгельму престолонаследие; англичане – что он прибыл туда по собственной воле, чтобы договориться о брачном союзе или, возможно, об освобождении заложника. Не исключено, что оба утверждения были правдой. Однако более достоверно то, что Гарольд, после неудачного первого похода в Нормандию…

Тот, в котором фигурировали и кораблекрушение, и заклинание в темнице местного князька, – оказался гостем Уильяма. Хотя это могло быть для него неловко, Гарольд не зря был сыном своего отца: и вот так, без затей и с прекрасным проявлением годвиновского оппортунизма, он приступил к пристальному изучению человека, которого он давно хотел…

На него указывали как на наиболее вероятного соперника в борьбе за английский престол. Тщательно скрывая собственные амбиции, он подтолкнул Вильгельма выложить всё. И действительно, герцог открыто признался своему очаровательному и внимательному гостю, что намерен отстаивать свои права на Англию, опираясь на родство с давно умершей двоюродной бабушкой, леди Эммой, и на различные благословения, которые, по его словам, он получил от короля Эдуарда. Гарольд, более чем довольный тем, что дурачил соперника, должным образом поклялся поддерживать и продвигать дело Вильгельма. Наградой ему стали новые дары и корабль, доставлявший его домой в Англию. «Бдительная насмешка» – вот уж точно.

Неудивительно, что в первые недели 1066 года Вильгельм отреагировал на известие о восшествии Гарольда на престол ледяной и горькой яростью: он испытывал ярость человека, которого не только обманули, но и ограбили. Особенно потрясающим для него было воспоминание о том, как его гость, обещая ему поддержку, сделал это жестом ужасной и публичной торжественности, возложив руку на ларец с реликвией – поступок, исполненный роковой дерзости: ибо что такое клятва, как не вызов, брошенный прямо Богу?

«Но, увы», – как давно заметили те, кто знал нового короля, – «он всегда был человеком, слишком быстро дающим слово». Гарольду было легко утверждать, что клятва верности Вильгельму была вырвана у него под давлением, и что он был коронован исключительно по праву, согласно желаниям и обычаям английского народа. Такие подробности не оправдывали его, ибо существовали законы, более грозные и обязательные, чем законы любого смертного королевства. Вильгельм, во всяком случае, прекрасно это понимал. Более того, он всегда умело этим пользовался. В конце концов, он был человеком, который так основательно обратил Мир Божий себе на пользу и навязал его таким железным кулаком, что другие княжества по сравнению с Нормандией могли показаться самим норманнам всего лишь медвежьими ямами, «полною необузданного злодейства». Неудивительно, что герцог, стремясь обеспечить себе право на Англию, поспешил выяснить, что ещё Бог мог бы сделать для него. Он был остро чувствителен, в отличие от своего хитрого, но беззаботного соперника, к меняющемуся духу времени – духу, который ставил всеобщее выше местного. Конечно, он не сомневался, что законы Англии могут показаться ничтожными в сравнении с грозным величием единого верховного закона: закона Самого Всемогущего Бога. Вильгельм, чья суровая…

Религиозность всегда сочеталась с талантом улавливать тенденции; он был правителем, превосходно способным оценить новые устремления, оживлявшие высшие круги Церкви, и то, что они могли означать для него самого. Один из его епископов сидел рядом со Львом IX на Реймском соборе. Один из его аббатов был школьным другом Александра II, правящего папы. Мощная волна реформ, которая не только не утихла со смертью Льва, но продолжала нарастать, нарастать и наступать, вряд ли могла помочь во время великого кризиса 1066 года, но и представляла для Вильгельма исключительный интерес.

Вильгельм, в свою очередь, не мог не вызвать такого же энтузиазма в реформаторских кругах Рима. Летом 1066 года, когда Харальд Суровый готовился развернуть «Опустошение земель», для герцога Нормандского готовили совершенно иное знамя. На «Штандарте Святого Апостола Петра» не было ни летающих воронов, ни какого-либо другого намёка на магию, и всё же не могло быть никаких сомнений в его устрашающей и сверхъестественной силе – ведь он был благословлён лично никем иным, как самим Святым Отцом. Замечательное событие. Не прошло и десятилетия с тех пор, как Лев IX, вызвав бурю шока и возмущения, приказал впервые нести папское знамя в битву; и за это время споры не утихли. Хотя посол Вильгельма был принят в Риме сочувственно, предложение папы об официальной поддержке вторжения в Англию – христианское королевство! – вызвало яростное сопротивление его советников. Однако не от его самого влиятельного помощника: человека, который, даже больше, чем сам Александр, был истинным творцом папской политики. К 1066 году Гильдебранд значительно возвысился. Его официальный ранг, архидиакон, едва ли намекал на то, насколько он стал главенствующей, поистине незаменимой силой, стоящей за престолом Святого Петра.

«Если вы хотите преуспеть в Риме, скажите во весь голос: „Больше, чем Папе, я повинуюсь господину Папы!“» Таково было почтение, полунасмешливое, полувосхищённое, оказанное Гильдебранду. К стальной решимости, которой он всегда обладал, и к своей неизменной страсти к делу реформ, он привнёс то, что к тому времени стало многолетним опытом, накопленным в самой кабине Латеранского собора. Хотя его собственное чувство святости было страстным и возвышенным, это не мешало ему оттачивать зачастую безжалостные

инстинкты прирождённого политика. Конечно, Хильдебранд не сомневался, что реформированная Англия – это приз, за который стоит бороться. Настоящее болото симонии, даже по меркам остального христианского мира, требовало безотлагательного осушения. Если бы Вильгельм, всегда показывавший себя образцовым партнёром Церкви, смог этого добиться, то послужил бы делу не только реформаторов, но и самих погрязших в грехе англичан. Правда, как открыто признал Хильдебранд, «многие среди моих братьев поносят меня за это суждение и обвиняют в том, что я работаю ради ужасной жертвы человеческих жизней», – но его совесть была чиста. Цель, безусловно, оправдывает средства. Нападение на Англию можно было бы по праву назвать священной войной. Так Хильдебранд опирался на папу, и нормандский герцог получил его знамя.

Естественно, даже если бы Александр II дал отпор Вильгельму, норманны вряд ли стали бы вкладывать мечи в ножны. Уже на серии советов, проходивших весной, великие сеньоры герцогства решили взять на себя обязательство рискованного вторжения: ведь они были воспитаны жаждой земель. И всё же у них были свои сомнения. Некоторые из них были практическими, но другие имели более глубокие корни. Жадность и жажда насилия не всегда легко сочетались с преданностью учению Князя Мира. Страх перед Королем, чья власть охватывала вселенную и чья победа была над самой смертью, был глубоко укоренён во многих норманнах: они не могли, как их языческие предки, пресыщаться богатствами христианской страны и довольствоваться при этом пиратством, авантюризмом и ничем более. И ни в ком это не было так верно, как в отношении самого Вильгельма: ведь его амбицией было убить помазанного короля и завладеть его короной, а затем, в свою очередь, быть тронутым ужасающей тайной помазания.

Несомненно, что летом 1066 года, когда те же ветры, что гнали норвежский военный флот в сторону Англии, удерживали нормандские корабли на мели в гавани, присутствие знамени Святого Петра рядом с Вильгельмом должно было убедить его в том, что Всевышний всё же не оставил его дело. Несомненно также, что вечером 27

В сентябре, когда ветры наконец стихли и был отдан роковой приказ поднять паруса, он, вероятно, задумался о странных действиях Провидения, которое задержало его так долго, и среди стольких разочарований, только

чтобы предоставить ему идеальный момент для переправы. Ведь Ла-Манш был открыт. Вильгельм, плотно поужинав на борту своего флагманского корабля, мог рассчитывать на совершенно без происшествий путешествие. Тем временем пункт назначения, где Гарольд провел все лето в ожидании его прибытия, ждал без гарнизона. Неудивительно, что, когда на следующее утро взошло солнце и Вильгельму открылся огромный лес мачт, его корабли и впереди пустое побережье Англии, «он прославил милость Божию от всей глубины своего сердца».