И даже завоевав трон, он не намеревался снова подвергаться изгнанию.

За два десятилетия своего правления Харальд проявил себя как король, отличавшийся безжалостностью. Подданные стали называть его «Суровый правитель» : «Жёсткий правитель».

Обладая огромными сокровищами, он с присущей ему самоуверенностью окунулся во все традиционные занятия викингского короля: расправлялся с соперниками среди местных вождей, вёл бессмысленные войны с соседями, сжигал их города и угрожал их побережьям эффектными драконьими кораблями. Даже когда культ святого Олафа набирал силу, а Тронхейм начал заполняться паломниками со всего христианского мира, Харальд оставался верен старым обычаям, согласно которым христианский мир существовал прежде всего как ресурс для грабежа.

Поэтому, когда в середине 1060-х годов его запасы миклагардского золота наконец начали истощаться, он, как и многие поколения викингов до него, неизбежно начал искать иностранную дойную корову. В частности, он обратил свой взор на Англию.

И он, возможно, так и поступил – ведь англичане к тому времени были так же богаты, как и всегда. Хотя Эдуард оказался королём, упрямо и не склонным к сенсациям, даже бледным, его правление, тем не менее, дало его подданным нечто поистине драгоценное: передышку от потрясений. В королевство вернулось процветание: торговля расцвела, богатство возросло, города процветали. Конечно, время от времени возникали тревоги. Например, в 1045 году, обеспокоенный намерениями Магнуса, Эдуард собрал огромный флот для патрулирования побережья Кента. Затем, в начале 1050-х годов, разрыв между королём и графом Годвином, казалось, грозил гражданской войной.

Но люди с обеих сторон, вместо того чтобы броситься в пропасть, предпочли остановиться и отступить. «Ибо они рассудили, что было бы величайшим безумием вступить в битву, ведь в двух войсках было большинство самых благородных людей королевства, и они посчитали, что откроют путь врагам для проникновения в страну и причинения больших разрушений». Отношения между Эдуардом и Годвином, пусть и непростые, наладились. Несмотря на то, что сам граф вскоре умер, согласие между его наследниками и королём сохранялось. Эдуард, посвятивший себя удовольствиям охоты и редким чудесным исцелениям больных, всё больше склонялся к тому, чтобы передать управление королевством сыновьям Годвина. И особенно двум из них. Один, Тостиг, был назначен правителем Нортумбрии; его старший, Гарольд, унаследовал графство Уэссекс. «Два великих брата из земли, рождённой облаками, священные дубы королевства», — провозгласил их один энтузиаст. «Объединённой силой и сплочённым согласием они охраняют границы Англии».

В целом, для Харальда Сурового, казалось бы, такое положение дел было крайне неблагоприятным. Но так ли это было? Какими бы прочными ни казались оба Годвинсона, правда заключалась в том, что один из них, после десятилетия правления, начал страдать от всё более сильных встречных ветров.

Нортумбрия, графство Тостига, оставалась тем, чем была всегда: королевством, склонным к насилию. Дикость ландшафта и удалённость от западносаксонских земель королевства служили подходящим отражением закоренелой фракционности местных жителей. Даже женщины порой не задумываясь насаживали головы пленных шотландцев на шесты. Короче говоря, это было не то место, где можно было с благосклонностью смотреть на южного графа. Тостиг, человек, известный своей храбростью и хитростью, но также обладавший зачастую вспыльчивым нравом, имел обыкновение отвечать на намёки на недовольство со всей доступной ему силой. В результате он стал объектом всеобщей ненависти. К 1065 году нортумбрийские лорды были сыты по горло.

Собрав армию, они двинулись сначала на Йорк, а затем на сам Уэссекс.

Несмотря на первоначальные попытки занять твёрдую позицию, Эдуард оказался бессилен противиться их требованиям: низложить Тостига с его графского титула и заменить его кандидатом от самих Нортумбрии, молодым лордом по имени Моркар. Даже Гарольд, понимая, что дело его брата обречено, не стал проливать кровь королевства, защищая Тостига. Это, без сомнения, был достойный государственный поступок, но он оставил самого Тостига с…

Жгучее, почти безумное, чувство обиды. В ноябре того же года, когда униженный граф покинул Англию, отправившись в изгнание во Фландрию, он сделал это, дыша местью брату.

И он искал любого иностранного военачальника, которого можно было бы убедить помочь ему. Время для такой измены было настало. Эдуард, как хорошо знал Тостиг, недавно перенёс несколько инсультов, и к Рождеству, по слухам, был смертельно болен. Момент смерти короля всегда был роковым для любого королевства, но для Англии в тот Новый год он обещал быть особенно важным. Ведь у Эдуарда не было ни сына, ни даже дочери, которые могли бы стать его преемниками.

Позже это увядание его рода приписывали благочестивому обету целомудрия или же ненависти к Годвинам, но ни одно из объяснений не представляется вероятным. Эдуард, по-своему, похоже, сблизился с Эдит и полагался на её советы – будь то в вопросах одежды, внутреннего убранства или самых важных государственных делах. Возможно, тогда, когда многие англичане начинали бояться, иначе необъяснимое бесплодие их короля было наказанием за их грехи. Эдуард, с поверхностной хитростью, всегда использовал свою бездетность в своих целях, обещая трон соперникам, когда ему требовалась их помощь. Однако теперь, похоже, без явного наследника престола, пришлось расплачиваться. Неудивительно, что по мере того, как приближался Новый год, а сообщения с королевского одра становились всё хуже, англичане с нетерпением ждали 1066 года.

А тем временем за северными морями король Норвегии выжидал. Вскоре из Лондона к нему пришли роковые вести. Эдуард умер; и на его троне, освященном и коронованном с неприличной поспешностью, по крайней мере, так говорили, восседал не человек королевской крови, а Гарольд Годвинсон. Оскорбление и удобный случай: Харальд Суровый воспринял эту новость как и то, и другое. Отбросив претензии на Англию, которые он унаследовал давным-давно от своего племянника, он должным образом начал планировать войну. Точную цель своего задания он, однако, всё ещё держал при себе, ибо он намеревался, чтобы его удар молота, когда он упадёт, прозвучал как гром среди ясного неба.

Как же приятно было, что посланники Тостига прибыли к его двору в самый разгар его приготовлений, предлагая то, что он уже решил. Как же приятно, что даже в небесах всё

Казалось, удача была на его стороне: весной над землями Севера появилась таинственная звезда с пылающим хвостом. Вполне возможно, что люди в Англии были охвачены ужасом при этом зрелище и сообщали о кораблях-призраках в море: ведь не существовало более верного предзнаменования надвигающейся катастрофы, чем комета. К концу лета, когда войска Харальда наконец были готовы к отплытию, предзнаменования стали ещё более явными. Одному воину, телохранителю короля, приснилось, что он видит людоедку с ножом и корытом крови; другому – что он увидел старуху верхом на волке, а в пасти у волка – труп.

Правда, среди приверженцев Харальда были те, кто воспринял эти кровавые видения как предзнаменование не победы своего господина, а его гибели: ведь старому хищнику было пятьдесят, и он был уже немолод. Однако сам Харальд не испытывал пессимизма, опасаясь, что заходит в авантюру слишком далеко, и тем более, что сама эпоха морских королей может ускользнуть от него. Естественно, как и подобает брату мученика, он перед отъездом помолился у святилища Олафа и приобрел кое-какие памятные вещи, подстригши святому волосы и ногти. Но самым ценным его сокровищем, когда он отплыл в Англию, было то, что приветствовал бы любой из его предков-язычников. «Опустошитель земель», как его называли: «Знамя, которое, как говорили, приносило победу тому, кого оно предшествовало в битве». У Кнуда было очень похожее,

«сотканные из самого простого и белого шёлка», но на которых во время войны таинственно материализовался ворон, «раскрыв клюв, хлопая крыльями и упираясь лапами». Глубокая магия и ещё более глубокое время: такие знамёна глубоко говорили норманнам того и другого. Они могли бы стать вассалами Христа, но в трепете Опустошителя Земли билось для них подтверждение того, что они всё ещё герои, как и их языческие предки.

К началу сентября Харальд и его чудовищный флот, насчитывавший около 300 кораблей, совершили то же, что и многие экспедиции викингов до них, – двинулись вдоль побережья Шотландии в Нортумбрию. Только Тостиг, встретившийся с Харальдом по пути, был должным образом предупрежден о его планах: все остальные в Англии были застигнуты врасплох. Высадившись к югу от Йорка, захватчики с радостью обнаружили, что Гарольд Годвинссон находится далеко в Уэссексе, и что только граф Моркар и его брат Эдвин готовы противостоять им. 20 сентября «гром

«Норт» ударил по войскам Нортумбрии и разгромил их. Моркар и Эдвин оба пережили поражение, но теперь они были бессильны помешать Харальду принудить Йорк к сдаче и взять заложников среди видных горожан. Затем, отступив примерно на семь миль к востоку от города, к удобному перекрестку дорог под названием Стэмфорд-Бридж, норвежский король остановился, ожидая капитуляции всей Нортумбрии. После того, как ополчение Моркара было благополучно выведено из строя, а Харальд Годвинсон, как предполагалось, все еще находился далеко к югу, казалось,

1066

Не о чем было беспокоиться. Всё шло по плану. «Опустошитель земель», который в битве с северными графами сокрушил всех на своём пути, в очередной раз доказал свою непобедимость.

Но затем, 25 сентября, когда не по сезону высоко в небе стояло тёплое солнце, Харальд и Тостиг заметили внезапное пятно на западном горизонте и поняли, что оно быстро приближается к ним. Возможно, сначала они подумали, что отряд нортумбрийцев едет сдаваться; но вскоре, когда земля начала дрожать, и сквозь пыль проступил блеск щитов и кольчуг, «сверкающих, как поле битого льда», ужасающая правда открылась им. Каким-то образом, каким бы невозможным это ни казалось, Гарольд Годвинссон прибыл в Стэмфорд-Бридж. В панике Харальд приказал своим людям отступать на дальний берег реки. Одновременно он отправил гонцов, скачущих с бешеной скоростью к своим кораблям, пришвартованным в двенадцати милях к югу, вместе с их запасом кольчуг и целой третью его людей. Но было слишком поздно. Правда, на короткое время враги были задержаны у моста – согласно одному источнику, один воин держал всех на расстоянии взмахами топора, пока один англичанин, хитростью подкравшись, «не подплыл на лодке и сквозь щели в досках не ударил его копьём в пах». Задержка, как бы точно она ни была достигнута, оказалась достаточной для того, чтобы Харальд выстроил своих людей на отмели дальнего берега, но не для того, чтобы к нему присоединилось подкрепление. Хотя норвежцы сражались яростно, без доспехов у них не было реальной надежды на победу. И действительно, вскоре река стала багрово-красной. В конце концов, выжившие дрогнули и бежали к своим кораблям. Весь день англичане преследовали их. Когда свет начал меркнуть и вороны закружились в вечернем ветру, пропитанном запахом падали, под ними раскинулась картина поистине невероятной резни.

Английская победа обернулась практически полным уничтожением. Говорили, что из более чем трёхсот кораблей, прибывших в Англию с Харальдом Суровым, лишь двадцать вернулись в Норвегию.

А сам Харальд вместе с Тостигом лежал среди изуродованных трупов. Также, растоптанное и запятнанное грязью и кровью, лежало его знаменитое знамя.

В конце концов магия Опустошителя земель потерпела неудачу — и, как оказалось, неудачу навсегда.

Завоевание

Резня у Стамфорд-Бриджа надолго останется в памяти северян. И это было к лучшему – ведь никогда больше они не будут пересекать моря с амбициями покорения христианских земель. Предание их самого прославленного морского короля чужой могиле стало жестоким свидетельством того, насколько быстро сужались их горизонты. Говорили, что незадолго до того, как Харальд Суровый принял свой последний бой, отряд всадников выехал из английских рядов и переправился туда, где норвежцы стояли лицом к ним, выстроившись в стену щитов. Один из послов, обратившись к Тостигу, передал приветствие от его брата, короля Гарольда, и предложение: «треть всего королевства». Тостиг, крикнув в ответ, потребовал рассказать, чего может ожидать его союзник, король Харальд Суровый. И всадник сказал: «Король Гарольд уже объявил, какую часть Англии он готов пожаловать норвежцу: семь футов земли, или столько, сколько потребуется для его погребения, принимая во внимание, что он выше других людей».

Это были последние слова, произнесенные между двумя братьями, – ведь всадником был не кто иной, как сам Гарольд Годвинссон. Остроумие и дерзкое хладнокровие были подлинными качествами человека, который всю свою жизнь проходил «с бдительной насмешкой сквозь засаду за засадой». Однако в презрении Гарольда к захватчику и в предоставлении ему лишь достаточного количества земли, чтобы прикрыть его кости, было нечто большее, чем просто хвастовство. Предположение, что земля действительно может быть священной для тех, кто по ней ступает, не было ни пустым, ни новым. Так, например, граф Бритнот, выступая против предыдущего поколения викингов в Малдоне, громко поклялся защищать «народ и фолдан» :

«люди и почва». То, что эти два понятия – синонимы, было широко распространено среди большинства

Христианский мир. Даже в регионах, где границы и лояльность были гораздо более запутанными и запутанными, чем в Англии, люди давно привыкли отождествлять себя с «natio» — нацией. «Люди объединялись

«Объединенные единым происхождением, обычаем, языком и законом», — так определил это слово один аббат, писавший в Рейнской области за целое столетие до Тысячелетия.

Правда, были определенные «нации», среди которых преобладали норманны, чье начало было настолько недавним, что их смешанный характер никогда не мог быть сглажен, — но это было проблемой только для выскочек.