Город, спустя более века после своего основания, всё ещё был полон дерзкого духа пограничья. Поэтому он долгое время был магнитом для искателей приключений со всего Севера. Например, говорят, что Олаф Трюггвассон пришёл сюда ещё мальчиком, будучи выкупленным из рабства, и встретился со своим первым пленителем на городской рыночной площади, где тот убил его на месте топором. Затем, в 1028 году, другой знаменитый норвежский изгнанник отправился в Новгород. Олаф Харальдссон, «Крепкий», как его называли, был христианским королём, очень похожим на Трюггвассона. Жестокий и властный, с «глазом жёстким, как у змеи», он провёл бурное десятилетие, запугивая своих многочисленных соперников и совершая впечатляющие зверства, всё во имя Христа, – пока, наконец, устав от его издевательств, норвежские лорды не пригласили Кнуда.

Два года спустя, горя желанием отомстить врагам, Олаф Толстый вернулся через Балтику. Это был обречённый шаг — даже назначение регентшей жены Кнуда, англичанки Эльфгифу, не смогло побудить норвежцев возобновить поддержку своего изгнанного короля.

Говорили, что, ещё находясь в Новгороде, Трюггвассон явился Олафу во сне и заверил его, что «погибнуть в бою – это славное дело», что, впрочем, оказалось к лучшему, поскольку летом 1030 года в деревне Стиклестад его разношёрстная банда головорезов и кланов была изрублена в пух и прах. Самого Олафа, покалеченного ударом топора чуть выше колена и пронзённого копьём, добили, перерубив ему шею до позвоночника. А тем временем, как утверждалось, над полем битвы само небо начало кровоточить.

Однако, хотя сцена резни была чудовищной, не все в свите Олафа пали. Достаточное количество из них выжило, чтобы вынести тело своего господина и помочь бежать наиболее знатным раненым. Среди беглецов был сводный брат короля, Харальд Сигардурсон. Ему тогда было всего пятнадцать лет, он жаждал славы и был склонен к насилию, что уже выделяло его как настоящего осколка старой глыбы. Как и Олаф два года назад, так и теперь, после Стиклестада, княжеский беженец пробирался по горам и сырым лесам; и, подобно Олафу, он оказался в Новгороде. Там, ступая по доскам, уложенным на вязкую грязь, которая составляла главную улицу города, он добрался до дворца –

«кремль», как его называли русы, — и попросил убежища. Ярослав, очевидно, мастерски распознающий потенциал, быстро завербовал изгнанника себе в варяги.

В течение трёх лет всё более толстеющий Харальд стремился стать «королём воинов»: побеждал ряс и завоевывал золотое расположение своего покровителя. Однако недостаточно золотого: в 1035 году, когда Харальд попросил руки Елизаветы, одной из дочерей Ярослава, отец наотрез отказался. Насколько ослепительно разгорелся престиж Руси, было видно по тому, насколько ослепительно пылал он, когда их принцессы теперь были доступны лишь самым сливкам европейской королевской семьи – и Харальд, как варяжский военачальник, едва ли соответствовал этому. Лишь перспектива добиться дел, достойных Елизаветы – и раздобыть достаточно золота, чтобы произвести впечатление на её известного своей жадностью отца – давала ему основания для надежды. И вот, решив прославиться, прежде чем его невеста будет передана более престижному жениху, Харальд направился на юг. Покидая двор Ярослава, он знал, что у него осталось лишь ограниченное время: к 1035 году Елизавете уже исполнилось десять лет.

Тем более повезло Харальду, что цель его путешествия сама собой выбрала свой путь. Хотя викинги на Руси издавна регулярно посещали «Серкланд», где жили темнокожие татары и сарацины, и хотя они привозили с собой сокровища, добытые с самых дальних пределов, будь то серебряные диркамы из Багдада, золотая посуда из Египта или идолы странного бога по имени Будда из странных, неслыханных краев, они никогда не сомневались в том, где находится самый надёжный источник богатств. Для норманнов Константинополь был просто столицей мира: «Великим городом», «Миклагардом». Почти двести лет он сиял в их мечтах, «высокобашенная Византия», вместилище всего самого прекрасного и чудесного в Средиземье. Действительно, представляя себе, как могла бы выглядеть небесная твердыня Одина, норманны не могли придумать ничего лучшего, чем представить ее в виде города, очень похожего на золотую столицу Цезаря, крытую драгоценными металлами, сверкающую великолепными дворцами и окруженную гигантской стеной.

В неприступности Константинополя они почти не сомневались: русы регулярно пытались его захватить, но получали непрекращающийся отпор: их баркасы либо тонули в таинственных штормах, вызванных молитвами защитников, либо были испепелены зловещими огненными снарядами, выпущенными с византийских кораблей. Даже Ярослав в 1043 году попытался захватить Великий город – и в итоге потерял весь свой флот. И хотя эти извержения Днепра были периодическими и весьма тревожными для самих византийцев, которых неизменно заставало врасплох внезапное появление варваров на Босфоре, истина заключалась в том, что они были не более чем спазмами культурного раболепия. Русы могли быть шведами по происхождению и славянами по восприятию – и всё же в глубине души, где неизменно таился комплекс неполноценности, они жаждали быть византийцами.

Вот почему, когда киевские князья приступили к созданию собственной империи, подражание все больше вытесняло запугивание.

В 941 году, во время одного из своих неудачных нападений на Великий город, русы развлекались, используя монахов в качестве мишеней для стрельбы и забивая гвозди в лбы священников; сорок с лишним лет спустя князь Владимир согласился креститься. Однако, прежде чем решиться на это, он хитроумно оценил сопротивление. Были отправлены посольства для осмотра мечетей сарацинов и соборов немцев. «Но мы не видели там славы». Затем они посетили Миклагард и были проведены в городские церкви. «И не знали мы, на небе ли мы, или на земле. Ибо на земле нет такого величия и такой красоты. Мы знаем только, что там обитает Бог с людьми». Таков был благоговейный вердикт, вынесенный в Киев. «Мы не можем забыть эту красоту».

Это, даже по меркам большой игры, которую византийские дипломаты вели с таким мастерством на протяжении веков, считалось знаковым переворотом. Настолько, что василевс , подавляя инстинктивное отвращение к брачным союзам с варварами, послал Владимиру свою собственную сестру: образец христианской королевы. Мрачная участь для любой принцессы, воспитанной в Константинополе, – и всё же новая « царица », даже обосновавшись в своих новых покоях у Днепра, по крайней мере, смогла утешить себя мыслью, что её жертва не напрасна. Неважно, что русы по-прежнему склонны к периодическим приступам безумной агрессии: по крайней мере, они больше не были язычниками, не состояли в союзе с сарацинами и не были обязаны немцам. Харальд, направляясь на юг, в Миклагард, нашёл бы в Киеве множество подношений, воздаваемых неизменной привлекательности Царицы Городов. Дворцы и церкви с куполами, ворота и мощные стены: здесь, на фоне пейзажа, который всего лишь столетие назад был просто безликой дикостью, можно было безошибочно различить признаки Нового Рима.

Не то чтобы торговля была односторонней. Купцы, прибывавшие с Днепра, нагруженные всевозможными экзотическими сокровищами, будь то моржовая кость, янтарь, рыбий клей или воск, продолжали стекаться на освещённые фонарями рынки Великого города. Даже несмотря на все унижения, налагаемые на них имперской бюрократией, со всеми квотами, регистрационными бланками и проверками качества, сливки, которые можно было купить в Миклагарде, оставались предметом алчных речей по всему Северу. Меха, в частности, по-прежнему приносили баснословные прибыли. Однако Харальду этого было недостаточно. Не для него была возможность стать «шкурой», как пренебрежительно называли торговцев. В конце концов, он был воином и братом короля. Как бы он ни возвышался и ни был столь же самоуверен, лишь одна профессия была достойна его талантов. «Свирепые, гордые воины ростом до десяти футов» – именно таких наёмников византийцы всегда ценили. В результате варяги были даже более востребованы в Константинополе, чем в Киеве или Новгороде. Только прирученный норманн, как выяснилось, был верен череде императоров, и все качества, делавшие его столь опасным противником,

— его звериная дикость, его мастерство владения топором, его свирепая борода —

могли бы сделать из него поистине первоклассного телохранителя. Подобно сторожевым собакам, варяги славились своей преданностью. Говорили, что семьдесят из них, в глубоком умилении от того, что не смогли предотвратить убийство

Никифор Фока предпочёл сражаться насмерть, нежели смириться со своими убийцами. Неудивительно, что в самый страшный момент жизни любого императора, когда он стоял под мерцающим золотом купола Святой Софии, чтобы быть коронованным наместником Бога и впервые принять атрибуты своего нового величия – скипетр и пурпурный плащ, меч и алые сапоги, – вокруг него, с топорами на плечах, в пугающе варварских нарядах, собрался отряд варягов. Охранять цезаря было поистине грозным делом. Поистине, ответственностью, достойной принца.

Правда, энтузиазм по отношению к варягам в императорских кругах не был всеобщим. Во дворце их прозвали «винными старухами»: свидетельство их пристрастия к ночным кутежам, которых усталые придворные научились бояться.

Однако никогда ещё не было варяга, который производил бы столько шума, как Харальд. Хвастовство его подвигами на императорской службе разносилось до самых дальних уголков Исландии. «Харальд, — как выразился один возбуждённый льстец, — ты заставил все земли Средиземноморья подчиниться императору!»

Это заявление, несомненно, было новостью для самого басилевса , не говоря уже о сарацинах, но, тем не менее, оно заслуживает похвалы за беспрецедентную наглость и шум, которые Харальд привнес в дело варяга.

На Сицилии, как утверждалось, он захватил не менее восьмидесяти городов. На Святой Земле он омылся в реке Иордан и завоевал Иерусалим.

«лёгкая задача для Харальда». В Константинополе он был брошен в тюрьму безутешной императрицей, помог ослепить императора и сразился с драконом. В слухах о деяниях Харальда правдоподобное и совершенно фантастическое переплетались причудливым образом. И эффект был сенсационным – на Севере он вскоре стал живой легендой. Даже Ярослав оказался под впечатлением.

И он мог бы поступить правильно, ведь ему прислали неопровержимое доказательство достижений его будущего зятя. На острове за пределами Новгорода, в целях безопасности, была сложена огромная куча сокровищ, «настолько огромное богатство, что никто никогда не видел подобного»: выигрыш Харальда.

Наконец, к 1044 году, когда Константинополь становился всё более и более жарким для него, а всё ещё незамужней принцессе Елизавете исполнилось девятнадцать, герой-завоеватель почувствовал, что пришло время вернуться на север, чтобы забрать свою уже ставшую зрелой добычу. Он наполнил свою казну ещё большим количеством золота и совершил впечатляющий…

Сбежав на угнанной галере, он вернулся вверх по Днепру к Ярославу.

И вот наконец, с наступлением Нового года, это свершилось: все его надежды сбылись. «Воинственный король Норвегии одержал победу в матче, о котором мечтал», – так отпраздновал это событие один поэт. «Он обрёл принцессу – не говоря уже о несметных сокровищах».

И все же, несмотря на всю браваду, которую Харальд, без сомнения, проявил по прибытии в Новгород, в «шелковых одеждах, подаренных ему королем Миклагарда», одного лишь блеска, пусть даже и сдобренного золотом, было бы недостаточно, чтобы завоевать ему дочь Ярослава. Однако за десятилетие с лишним его отсутствия в Скандинавии его перспективы впечатляюще улучшились: он стал братом святого, не меньше. Олаф Крепкий, чья попытка вернуть Норвегию закончилась такой кровавой разрухой, был блестяще компенсирован за потерю своего земного трона небесным. Самое невероятное возвышение, можно было бы подумать, — и все же череда чудес послужила неоспоримым доказательством святости Олафа. Ибо, даже несмотря на то, что бойня при Стиклестаде воняет в ноздрях, говорили, что его кровь служила раненым целительным средством; И целый год спустя, когда его тело выкопали из песчаной отмели, оно было найдено чудесным образом нетронутым, с всё ещё растущими волосами и ногтями. Перенесённые в церковный алтарь в порту Тронхейма, основанном Олафом Трюггвассоном, мощи продолжали исцелять больных и раненых с поразительной скоростью. К моменту возвращения Харальда на Север смерть его брата преобразилась в мученические «страсти». По всему миру викингов, от Новгорода до Дублина, жестокого военачальника начали почитать как «святого короля». Этот поразительный поворот был ярким свидетельством тоски среди северян, даже когда они отвернулись от своих древних богов, по святому, которого они могли бы приветствовать как своего.

Конечно, Харальду достались хорошие новости, когда он отправился домой, «нагруженный с трудом завоеванной честью и сверкающим золотом». Но он был не единственным, кто извлек выгоду из вновь обретенной связи своей династии с небесным: ведь Магнус, молодой король, изгнавший датчан из Норвегии, был сыном Святого Олафа. В 1045 году он достиг вершины своего могущества: король Дании и Норвегии, благодаря договору, подписанному им в 1039 году с Хардаканутом, и претендовавший также на власть над Англией. Это была как раз та добыча, которая могла разжечь аппетит такого хищника, как Харальд; и, конечно же,

Едва ступив на родную землю, он тут же начал навязывать свою позицию и требовать долю земель племянника. Магнус, которого трудно было запугать кем-либо, даже таким прославленным героем, как его дядя, отказался уступить; и в течение следующих двух лет, среди ошеломляющей череды подписанных и разорванных договоров, они кружили вокруг друг друга, вынюхивая выгоду. Затем, в 1046 году, Магнус неожиданно умер во время похода; и Харальд безраздельно унаследовал власть над землями, которые он покинул шестнадцать лет назад. «Кто знает, — успокаивал он себя тогда, спасаясь от сражений при Стиклестаде, — может быть, в конце концов моё имя прославится далеко и широко». Так и случилось.