Ибо только если юноша был готов рискнуть жизнью, преследуя дикого лесного зверя, или упражняться с мечом все часы напролёт, или совершать чудеса верховой езды, он мог надеяться завоевать для себя сладчайшее из блаженств: одобрение товарищей. Звание могло быть

Ничего не считал без этого. Это верно для каждого лорда, но особенно для герцога. С самых ранних дней Вильгельм был окружён родственниками. Среди всех потрясений и потрясений его детства они были, пожалуй, единственной константой. Их называли «Нурри»: молодые люди.

«вскормленный» Уильямом, его братьями по оружию и даже больше, чем братьями.

Они, разделявшие его воспитание, также воспитывались как плотоядные животные с помощью изнурительных тренировок.

Искусство убийства уже не было таким простым делом, как когда-то, во времена воинов Роллона. Правильно владеть копьём в седле, бросая его или прижимая к руке, самым современным и смертоносным способом, опираясь на весь вес всадника, – вот навык, на совершенствование которого могли уйти годы. Другие боевые дисциплины, ещё более важные, ещё более передовые, представляли собой ещё более сложную задачу. Поэтому красноречивым свидетельством образования, полученного Вильгельмом и его соратниками, было то, что один из них, его ближайший друг, Вильгельм ФицОсберн, стал признанным мастером строительства замков.

Фульк Нерра, хоть и был отравителем герцога Роберта, имел наследников как в Нормандии, так и в Анжу. Стратегия, которую он разработал, – использование замков как орудий агрессии – была, казалось, специально разработана для того, чтобы привлечь волчью стаю, сплотившуюся вокруг нормандского герцога. Нападение, грабеж, завоевание – подобающие занятия для воинственных лордов.

И всё же, для самого Вильгельма это были не единственные. Если война была его главным долгом, то он не забывал и о своей обязанности даровать мир своему народу. Естественно, он не видел противоречия между этими двумя призваниями: ведь только как военачальник он мог надеяться навязать свою волю своему непокорному народу. Властелин расы хищников, у него не было иного выбора, кроме как утвердиться в роли самого смертоносного хищника из всех. «Дисциплинируйте норманнов справедливостью и твёрдостью, и они покажут себя людьми великой доблести, которые непобедимо выдвигаются вперёд в трудных начинаниях и, доказывая свою силу, решительно сражаются, чтобы победить всех врагов. Но без такого правления они разрывают друг друга на куски и уничтожают себя – ибо они жаждут мятежа, лелеют мятежи и готовы на любое предательство».

Поэтому Вильгельм не мог сомневаться, даже посвящая себя военному делу, что он исполняет Божье дело. Не сомневался также и в том, что Провидение, исполняющее свои таинственные замыслы посредством кажущихся случайностей и превратностей судьбы, могло служить доказательством того, что Бог, в свою очередь, работает на него. Действительно, в качестве иллюстрации того, как небесные благословения могут неожиданно снизойти на голову достойного государя, ему достаточно было проследить судьбу давнего гостя при его собственном дворе. Если фиаско первого возвращения Эдуарда в Англию подтвердило для Вильгельма бесценность металлического кулака, то его завершение послужило бы совершенно иным уроком. Что нечестивые могут быть свергнуты. Что избранные Богом могут получить внезапную возможность взойти на трон. Что человек может отправиться из Нормандии в Англию и стать королём.

Прошло четыре года с момента рокового ослепления брата Эдуарда. Затем, в марте 1040 года, внезапно скончался Гарольд Заячья Нога, главный виновник этого злодеяния. Три месяца спустя Хартаканут, последний сын Кнуда, высадился в Кенте в сопровождении шестидесяти кораблей и Эммы, своей злорадствующей матери. Правда, он прибыл вряд ли в лучах славы: ведь ещё в Дании ему пришлось навсегда покинуть Норвегию и согласиться в качестве платы за мирный договор, что в случае его смерти без наследника норвежский король Магнус унаследует его многочисленные королевства.

Тем не менее, несмотря на не слишком триумфальное прошлое Хартаканута, в Англии не нашлось никого, кто мог бы ему противостоять; и новый король Англии, чтобы подчеркнуть это, немедленно приказал выкопать тело своего сводного брата, протащить его по канализации и сбросить в Темзу. В следующем году он пригласил своего другого сводного брата, Эдуарда, вернуться из Нормандии. Очевидно, только рука Божья могла побудить Хартаканута пойти на этот неожиданный шаг: ведь в июне 1042 года, выпивая на свадебном пиру,

«он внезапно упал на землю, забившись в страшных судорогах; и те, кто был рядом, подхватили его, и он не произнес ни слова после этого и умер».

Теперь, к всеобщему удивлению, открылся путь к восстановлению на английском престоле древней королевской династии. Среди энтузиастов притязаний Эдуарда выделялся не кто иной, как опытный флюгер, граф Годвин. Хладнокровно отказавшись от верности дому

Кнуд, и, замалчивая свою причастность к смерти несчастного Альфреда, граф Уэссекский быстро навёл мосты. Остальные графы Англии вскоре согласились с ним. Конечно же, никто не подумал упомянуть о притязаниях Магнуса Норвежского.

На Пасху 1043 года Эдуард был должным образом коронован и помазан на царство. Два года спустя, 23 января 1045 года, в возрасте сорока лет, он впервые женился. Его юная жена, Эдит, была красавицей, искусной вышивальщицей, свободно владевшей пятью языками, и дочерью графа Годвина.

Трогательное примирение, предпринятое ради блага английского народа и вполне подобающее христианскому королю? Конечно, в последующие годы Эдуарда действительно будут восхвалять как образец святого благочестия: как «Исповедника». Однако правда заключалась в том, что мстительности ему не занимать.

Например, свою собственную мать он навлёк на себя всенародный позор: конфисковал все её сокровища и временно отлучил от двора. Но Эмма, несмотря на слухи о её сговоре с королём Магнусом, уже была окончательно лишена клыков. После восшествия сына на престол ей оставалось лишь прозябать в безвестности и ждать смерти. Контраст с графом Годвином едва ли мог быть более разительным. Даже после коронации Эдуарда он сохранил тот же статус, что и до неё: статус диктатора. И, возможно, со временем, после блестящего брака дочери, статус деда короля.

Итак, для любого амбициозного принца поразительный поворот в судьбе Эдуарда стал не только предостережением, но и вдохновением. По ту сторону Ла-Манша внучатый племянник Эммы с интересом извлек бы урок из её падения и свадьбы короля Эдуарда с леди Эдит. И он, конечно же, мог бы…

Вильгельм достиг совершеннолетия. Решимость, заложенная и взращенная в нем – никогда не жить в чьей-либо тени, никогда не терпеть соперника, всегда побеждать, – «сияла в нем ярко и ясно» – и наконец была готова к испытанию на сцене самого герцогства. В 1047 году, столкнувшись с восстанием, возглавляемым его собственным кузеном, молодой герцог впервые отправился в битву и вышел из последовавшей схватки кровавым и героическим триумфом. Затем, вернувшись из похода, он принялся закреплять свою победу, разрушив несколько незаконно возведенных замков. В том же году, еще более демонстративно, он председательствовал на соборе в Кане и провозгласил Мир Божий. Не то чтобы это имело какое-либо отношение к

ни для заносчивых крестьян, ни даже для заносчивых епископов. В Нормандии никому не дозволялось соперничать, а тем более оспаривать, власть самого Вильгельма.

«Ибо кто может утверждать, что добрый князь должен терпеть мятежных разбойников?» Со временем, восстанавливая порядок там, где царила анархия, Мир Божий действительно будет водворен по всему герцогству – однако, к вящей славе не Церкви и даже не святых, а одного лишь герцога.

Перемирие будет действовать, за исключением случаев, когда Вильгельм захочет его нарушить. Нормандцы сложат оружие, за исключением случаев, когда будут использовать его в интересах Вильгельма. В Нормандии наступит мир, а соседям Вильгельма — война.

Но какие именно соседи и во что им это обошлось? На эти вопросы ещё предстояло ответить.

OceanofPDF.com

Расточитель земель

Январь 1045 года: месяц бракосочетания короля Эдуарда и леди Эдит, а также второй королевской свадьбы. Странная симметрия: два жениха долгое время обменивались многочисленными письмами. Как и Эдуард, Харальд Сигардурсон принадлежал к династии, свергнутой Кнудом; как и Эдуард, он бежал в изгнание; и, как Эдуард, он потратил многие десятилетия, готовясь к моменту, когда наконец сможет вернуть себе своё наследство. Судьбы обоих мужчин, в своё время, роковым образом переплелись, как и судьба семьи Годвина.

Однако бракосочетание второго принца проходило не в Англии и не где-либо поблизости, а далеко на восходе солнца, на краю бескрайних лесов, среди столь невообразимо далёких пустынь, что учёные некогда считали их тюрьмой Гога и Магога. Поистине, это было приметой времени: такой древний христианский народ, как англичане, оказался втянут в дела столь отдалённого места. Даже у норманнов необъятность земель, простиравшихся к востоку от Балтики, вызывала дрожь.

«Великая Швеция», – называли они её – или «Холодная Швеция». Говорили, что там обитают великаны, карлики и люди со ртами между сосками, которые никогда не разговаривают, а только лают, «а также звери и драконы огромных размеров». Однако северяне, народ неисправимый авантюрист, никогда не боялись слухов об ужасах. Уже в 650 году шведский исследователь Балтики заслужил себе звучный титул «Далеко идущий»; и в последующие века многие последовали его примеру. Прокладывая себе путь вверх по рекам, впадающим в Финский залив, скользя по ледяным озерам, напрягая силы, когда они несли свои суда по суше мимо бурлящих порогов, они отважились все дальше продвигаться на юг, пока наконец, увлекаемые расширяющимися потоками, норманны не оказались в теплых водах Юга, Черного и Каспийского морей, с легким проходом к сказочным городам

Богатая шелками и золотом. Кажущаяся дикой природа Великой Швеции на деле оказалась полной противоположностью: землей возможностей. Не менее бурные воды Атлантики, могучие реки, такие как Днепр и Волга, служили северянам дорогами к приключениям и совершенству.

«Словно люди, они отправились в путь за дальними сокровищами». Вперёд, разжигая золотую лихорадку, команды кораблей устремлялись вперёд. Их вёсла без устали ныряли и сверкали. Неудивительно, что туземцы, наблюдавшие за ними с берега, называли их просто «гребцами» – «русами».

Такое название, пропитанное энергией и трудолюбием, идеально подошло новоприбывшим. Перевозка мехов и рабов, чтобы насытить аппетиты крупных городов Юга, могла быть прибыльным делом, но путешествие было изнурительным: «полным лишений и опасностей, мучений и страха». Работая ли они на веслах, или занимая грубые деревянные частоколы своих торговых станций, или убивая любого, кто пытался вторгнуться в их картель, русы обнаружили, что у них нет иного выбора, кроме как действовать сообща. Хотя их было мало, они были чужаками на обширной и враждебной земле, само осознание опасности своего положения воспитывало в них суровое чувство дисциплины. Они сражались и торговали вместе, как

«Варяги»: люди, связанные общей клятвой, «варом». Опасности и выгоды: русы делили и то, и другое.

И постепенно, на протяжении десятилетий, их мечи краснели, а казна переполнялась. Транзитные пункты превращались в форты, форты — в процветающие города.

Самый внушительный из них носил имя Киев: крепость, воздвигнутая на изрытом оврагами холме у Днепра, идеально расположенная для контроля за движением по реке. Идеально расположенная также для устрашения местных жителей, вымогания у них дани и вербовки их для службы в постоянно разрастающихся военных отрядах. Неумолимо, в десятилетия, предшествовавшие тысячелетию, русы преуспели в утверждении себя как нечто большее, чем просто купцы — как князья. В 980 году, когда один из них, незаконнорожденный сын киевского военачальника по имени Владимир, вернулся из изгнания в Скандинавии и захватил власть в родном городе при поддержке варягов из Швеции, он также претендовал на огромную и скрытую власть, простиравшуюся от Черного моря до Балтийского.

Это поразительное достижение заставило отрезвить взгляд на владения, завоёванные северянами в других местах. Всё в землях русов –

«Русь» – существовала в более обширном и сказочном масштабе. В 1015 году, после смерти Владимира, его сыновья вели великую и ужасную войну, которая, судя по смутным отголоскам сражений, казалась скорее спектаклем теней, чем деяниями смертных князей, чем сказочных героев, порожденных языческими сказками. Месяцами армии братьев-соперников сражались друг с другом на бурных потоках Днепра. Младшего, Ярослава, прозвали «Хромым»; и его враги, выкрикивая оскорбления с дальнего берега, перекрывая вой степных штормов, издевались над ним, называя калекой. Но затем, с наступлением зимы, река начала замерзать, и Ярослав, хромой или нет, сумел провести свои войска через густеющие льды. Загнав врагов в ловушку, он отбросил их на тонкий лёд, где и погиб.

Война всё ещё бушевала. Трижды Ярослав сражался с войсками брата – и трижды он окрашивал снега в красный цвет их кровью.

В конечном счёте, его победа была полной. Его брат, преследуемый в его воображении невидимыми охотниками, бежал в Польшу и умер там безумным, мечом в пустоту. Другие братья также, спустя десятилетия, были устранены. Сам Ярослав, тем временем, претендуя на власть в Киеве, принялся за превращение своего шаткого мафиозного государства в государство, достойное восхищения любого короля христианского мира, – и с таким успехом, что в итоге его будут помнить не как «Хромого», а как «Мудрого».

Однако именно в Скандинавии его слава сияла ярче всего: для норманнов он казался центром внимания князей, прославившись вплоть до Исландии своей хитростью, богатством и обольстительностью дочерей. Хотя сам Ярослав, со славянским именем, славянскими привычками и славянским языком, был викингом не больше, чем его дальний родственник, герцог Нормандии, он не забыл своих корней. В молодости отец отправил его править крепостью, расположенной всего в нескольких днях пути от северных морей: знаменитым «Новым Градом», или Новгородом. Выращенный на месте сказочно древнего святилища, с одной стороны которого было черное озеро, а с другой – бескрайние леса, и построенный настолько полностью из дерева, что даже его документы были сделаны из бересты,