Смертельно, даже радостно, хотя норманны и приспособились к франкскому способу ведения войны, в их способе ехать на битву оставался тот же

В нём всё ещё сохранились инстинкты викингов, воинов-банд. Вождь, не способный обеспечить своих последователей добычей и возможностями, оказывался в глубокой беде – и ни для кого это не было более верным, чем для самого герцога Нормандского.

«Ибо людей нужно было зажечь желанием служить ему: добычей и дарами, если они были молоды и неопытны, и богатством цветущих поместий, если уже были знатны по рождению».* Однако такое обязательство в эпоху, когда Нормандия была окружена со всех сторон разрастающимися донжонами соседних княжеств, было не так просто выполнить, как когда-то. То же самое герцогство, которое под хитрым и пиратским правлением Ричарда II славилось как гавань порядка, начало казаться, во время правления двух его сыновей, совсем не стабильным положением. Амбиции нормандского военного сословия, такие же хвастливые и безжалостные, какими они всегда были, оборачивались против них самих. Не все были готовы отправиться в Италию. Многие предпочитали удовлетворять свою жажду земель за счет своих собственных соседей в Нормандии. Когда-то, при Ричарде II, заносчивые лорды были бы вынуждены надевать седла на спины и ползать перед герцогом, моля о пощаде, но у Роберта, в отличие от его отца, не хватило воли обуздать их. Постоянное давление, вынуждавшее его сражаться, расширяться и добиваться успеха, стало для него изнурительным; так что к тому времени, как он наконец решил полностью отказаться от него и отправиться в Иерусалим, его герцогство оказалось на грани распада, запятнанное кровопролитием и раздираемое бандитизмом.

А затем он умер – и Нормандия осталась в ещё более опасном положении. Настолько опасном, что некоторые подозревали отравление и заговор с целью окончательного разрушения герцогства. Возможно, не без оснований – ведь рядом был, безусловно, весьма вероятный вдохновитель. Послужной список, мотив и возможность: Фульк Нерра, спутник Роберта в паломничестве на восток, объединяли всё это. Граф Анжуйский, чьё княжество было отделено от Нормандии лишь одним-единственным буфером, пробитым копытами, злосчастным графством Мэн, давно замышлял пошатнуть власть норманнов. Теперь, со смертью Роберта, такая цель казалась вполне достижимой.

Нормандия была фактически обезглавлена.

Новый герцог был восьмилетним мальчиком, бастардом Роберта по имени Вильгельм. В Анжу, как и ожидалось, его происхождение привлекло большое внимание. Мать Вильгельма, как утверждали его враги, была дочерью

человек, чьей отвратительной обязанностью было готовить трупы к погребению: негодяй, безнадежно оскверненный грязью, гнилью и смертью. Обвинение, безусловно, было дискредитирующим, поскольку оно напрямую бросало тень на способность нового герцога править. В конце концов, наука о наследственности – дело серьёзное. Как давно доказали древние, и сперма, и менструальная кровь были наполнены сущностью души человека – и поскольку, как всем известно, именно их смешение служило формированию эмбриона, это подразумевало, что низость, как и благородство, могли быть заложены в утробе матери, чтобы затем течь по венам плода. Роберт, утолив свою похоть на дочери покойника, скорее всего, породил чудовище. Подлость деда, как утверждали враги Вильгельма, вряд ли могла не проявиться во внуке. Если бы молодому герцогу позволили вырасти и стать взрослым, ему, по всей видимости, было бы суждено стать саванщиком не мертвых, а целых королевств.

Или, возможно, был бы правдой, если бы клевета хоть отдалённо была правдой. На самом деле, дед Вильгельма, отнюдь не занимаясь низкопробным и отвратительным ремеслом, был чиновником при герцогском дворе. Конечно, он не был воином – но ведь незаконнорожденность у норманнов никогда не считалась смертельным пороком.

Более того, часто казалось, что они положительно одобряют это: «ибо у них всегда был обычай, с тех пор как они обосновались во Франции, брать в качестве принцев потомков наложниц». Смиренное пожатие плечами, с которым чужаки отмечали это, пожалуй, неудивительно. Всё могло быть и хуже. Брачные обычаи норманнов издавна были предметом скандала. Например, в Швеции, варварской стране, настолько отдалённой, что она лежала даже за пределами Северного пути, сообщалось, что мужчины могли иметь до трёх-четырёх жён одновременно — «а принцы — неограниченное количество». Но шведы были невозвращёнными язычниками. В землях, где норманны стали христианами, принцы обычно довольствовались двумя. Так, например, даже показная набожность Канута, когда он женился на Эмме, нормандской вдове Этельреда, и вернул ей прежний статус королевы Англии, предпочел не зацикливаться на том неловком факте, что он уже был женат.

Эльфгифу, англичанка, которая была с ним с самых первых дней его прибытия в Англию, уже родила ему двух сыновей: резерв наследников, которым Кнуд не собирался растрачивать ни малейшего желания. Более того, в 1030 году он отправил одного из них, вместе с самой Эльфгифу, управлять страной.

Норвежцы, которых он недавно принудил подчиниться его правлению. Хотя его собственные епископы и выступали с суровой критикой двоеженства, эта практика приносила Кнуду слишком много преимуществ, чтобы он мог подумать об отказе от неё.

В Нормандии это тоже часто оказывалось настоящей находкой. Одна жена из франкского мира, другая из нормандского: таков был давний выбор герцогов. На супружеском ложе, как и везде, они предпочитали смотреть в обе стороны.

За исключением того, что даже в Нормандии времена постепенно менялись. Ведь и там, по мере того как десятилетия нового тысячелетия проходили, рождение детей от многочисленных жён становилось всё более неприемлемой традицией, практикой зловещих народов, «невежественных в божественном законе и целомудренной морали»: например, сарацинов, или – самых варварских из всех –

Бретонцы. Такое изменение отношения отчасти отражало тлеющую тяжесть неодобрения церкви: её настойчивое требование считать брак исключительно равным партнёрством. Однако, возможно, ещё более важным было смутное, но постепенное осознание самой знати, что не грабеж представляет собой самую надёжную гарантию величия семьи, а передача, подобно Капетингам, неразделённого имущества. Раз так, право наследника сеньора на наследование земель отца должно было быть установлено вне всяких сомнений. Вильгельм, возможно, был незаконнорождённым, но всё же примечательно, что он был единственным сыном.

Герцог Роберт сознательно воздерживался от брака. Только созвав к своему двору сеньоров Нормандии и официально представив им Вильгельма как своего преемника, он отважился отправиться в Святую землю. Ни у кого не оставалось сомнений относительно того, кто станет его наследником.

Не то чтобы в обществе, столь жаждущем добычи, как нормандское, клятва верности восьмилетнему ребёнку могла считаться само собой разумеющейся – да и не была. Годы несовершеннолетия Вильгельма надолго запомнятся в Нормандии как время насилия и жестокости, исключительных даже по меркам прошлого. Соперничающие военачальники, не имея никого, кто мог бы их обуздать, оказались в состоянии потворствовать всем своим самым острым, как бритва, инстинктам. Ничто не демонстрировало так жестоко, как то, что могло быть поставлено на карту, как мода, порожденная всё более дикой и непрекращающейся враждой, похищать соперников, даже со свадебных пиров, и подвергать их ужасающим увечьям. Особенно популярным было ослепление; кастрация тоже. Как и следовало ожидать:

Тем, кто стремился основать процветающую династию, естественно, приходилось нейтрализовывать конкурентов. Тем временем, «забыв о своей верности, многие норманны начали насыпать земляные курганы, а затем возводить на них укреплённые крепости для себя».

Как это уже случалось в южных княжествах, так и теперь в Нормандии внезапное появление замков служило самым верным признаком распространяющейся анархии. «Начали плестись заговоры и вспыхивать мятежи, и все герцогство пылало огнем». Что касается самого Вильгельма, то он вскоре привык к зрелищу резни: двое его опекунов были зарублены один за другим; его наставник тоже; а управляющий в одном особенно тревожном случае был убит в той самой комнате, в которой спал молодой герцог. И все же, даже когда кровь из перерезанного горла жертвы пролилась на каменные плиты, Вильгельм мог чувствовать как облегчение, так и ужас: ибо его, по крайней мере, пощадили. Вражда, которая привела к убийству стольких придворных, никогда не имела его целью. Насилие, безусловно, омрачало годы его детства; но на протяжении всех их он сохранял свой титул, который был завещан ему, и только ему, его отцом: герцог Нормандский.

Чтобы понять, насколько опаснее для него всё сложилось бы, если бы Роберт породил целую плеяду наследников от разных женщин и оставил после себя запутанную систему престолонаследия, Вильгельму достаточно было взглянуть на другой берег Ла-Манша. Там, с решимостью, которая выдавала в ней истинного представителя нормандского герцогского рода, королева Эмма вела свою собственную ожесточённую борьбу за власть.

Как и Нормандия, Англия недавно оказалась в состоянии кризиса: осенью 1035 года, примерно в то же время, когда Эмма узнала о смерти своего племянника в Никее, человека, который ранее гарантировал ей титул, её второй муж, великий Канут, был положен в гроб. Торжественно, перед свадьбой, он поклялся, что «никогда не позволит сыну другой женщины править после себя»; но не успел он испустить дух, как Гарольд, младший сын Эльфгифу, занял английский престол. Похоже, недаром молодого принца прозвали «Заячьей Лапой» – и Эмма, конечно же, осталась в тени. Её собственный сын от Канута, Хартаканут, отсутствовал в Скандинавии; и, несмотря на её всё более отчаянные призывы, он не желал отказываться от своего наследства.

там норвежцы подняли восстание, причем с таким успехом, что их новый король Магнус начал угрожать самой Дании.

К 1036 году власть Заячьей Ноги над Англией крепла. Эмма, сначала забаррикадировавшись в Винчестере, чтобы хотя бы обеспечить безопасность Уэссекса для своего сына, затем попыталась распространить слухи, что узурпатор вовсе не сын Кнуда, а бастард, тайно проведённый в постель ненавистной Эльфгифу. Затем, после того как эта тактика не увенчалась успехом, она обратилась с просьбой о помощи к Эдуарду и Альфреду, своим двум сыновьям от Этельреда, что было, пожалуй, ещё более бесстыдным поступком.

Эмма не видела ни одного из них двадцать лет. Всё правление Кнуда они жили изгнанниками в Нормандии, совершенно забытые и не оплакиваемые, как всегда казалось, их суровой матерью-королевой.

И не только ею. Эдуард, возможно, и был наследным принцем дома Кердиков, но среди влиятельных деятелей королевства не было особого энтузиазма по поводу восстановления на троне местной династии. Многое изменилось со времён Этельреда. Кнуд позаботился о том, чтобы новое поколение графов стало править Англией. Такие люди ничем не были обязаны Кердикингам . Более того, самый высокопоставленный из них, английский лорд из ранее малоизвестного рода по имени Годвин, имел веские причины испытывать личную неприязнь к роду Этельреда: ведь в самые тёмные дни набегов викингов на Англию он стал свидетелем того, как старый король несправедливо обвинил его отца в измене и отправил в изгнание. Это, без сомнения, было благотворным примером необходимости всегда держаться правой стороны сильных мира сего – и сам Годвин в своих отношениях с королевской властью, безусловно, всегда старался плыть по течению. Уравновешенный, рассудительный и предприимчивый, он сумел удержаться на плаву даже в бурном периоде датского покорения Англии, и в итоге добился графского титула и жены Кнуда, Гиты. К тому времени, как Эмма отправила в Нормандию вызов двум своим сыновьям, Годвин уже имел титул графа Уэссекского.

Многие земли, когда-то принадлежавшие Этельреду, теперь принадлежали ему. Корабли, патрулировавшие Ла-Манш, войска, охранявшие южное побережье…

Большинство из них принадлежали ему. И двое сыновей Эммы, высадившись в Англии, сразу же столкнулись с людьми Годвина.

Которые устроили им поистине унизительный приём. Эдуард, встреченный на родине предков так, словно он был всего лишь обычным пиратом голубых кровей, вскоре ретировался обратно в Нормандию, поджав хвост. Альфред, пересекавший южную Англию в отчаянной попытке добраться до матери, был перехвачен людьми Годвина, передан Заячьей Ноге в цепях и ослеплён. Нанесённые ему увечья были столь жестокими, что несчастный принц вскоре скончался от ран. В следующем году, окончательно изгнанная из Винчестера агентами Заячьей Ноги, Эмма бежала во Фландрию, где претерпела мрачное и суровое изгнание. Всё ещё неумолимо преследуемая своей местью, она, едва прибыв, начала распространять слух, что именно Заячья Нога отправила роковое письмо её сыновьям, и что её собственная печать на нём была поддельной. Во всяком случае, Эдуард был в этом не слишком уверен. В 1058 году, когда Эмма пригласила его в Брюгге, он отказался. Даже опасности жизни в Нормандии, похоже, были для него предпочтительнее матери.

Мрачный и грязный эпизод – и для молодого герцога Вильгельма, чьим невольным гостем оставался Эдуард, весьма поучительный. Конечно, он подтвердил бы для него суровый урок, который предки всегда преподавали своим детям: быть принцем – ничто, если не быть ещё и завоевателем.

Вильгельм, в отличие от отца, не уклонился от суровой судьбы, с которой она его связала, а, напротив, принял её. Он был хорошо наставлен в том, что требуется, чтобы стать вождём нормандского народа. Его стремление, которое все, кто заботился о его образовании, неустанно прививали ему, заключалось в том, чтобы вылепить себя заново, стать существом, выкованным из стали. Именно такой труд преображения были обязаны взять на себя все нормандцы, стремившиеся к величию. Даже девочки, играя в конюшнях замка или бегая по его двору, воспитывались в мире пота и железа, а детство их братьев было подготовкой к войне. «Оружие, лошади, занятия охотой и соколиной охотой: вот прелести нормандца». Возможно, прелести, но также, что гораздо важнее, возможность подвергать его постоянным испытаниям.