К началу апреля, когда Латеранский дворец уже начал гудеть от слухов о том, что Святой Отец близок к смерти, его послы приближались к месту назначения.

Издалека, сверкающие, словно огненные точки, они начали различать сияние золотых крыш, пока наконец, когда их корабль не вошел в узкий пролив Босфор, перед ними на северном берегу не открылась панорама несравненной красоты и великолепия. Кардинал Гумберт, верный слуга епископа Рима, впервые мог увидеть настоящую столицу Римской империи. Константинополь оставался тем, чем был семьсот лет: царицей городов и оплотом христианства. На его древних и мощных стенах, общей протяженностью в двенадцать миль,

Мужчины всё ещё стояли на страже, как и их предки, когда они противостояли ужасающему захватническому влечению сарацинов. На её форуме всё ещё зачитывались воззвания цезаря перед римским народом.

Всего несколько лет назад по её улицам и через огромное пространство ипподрома её армии прошли великолепным триумфальным шествием: «напоминание римлянам, что пыл вдыхает новую жизнь в мёртвых». Над всем этим, доминируя над городом и затмевая даже раскинувшийся на мысе императорский дворец, возвышался величественный купол крупнейшего собора в мире – церкви Святой Мудрости, Айя-Софии: памятника, который его строитель с триумфом провозгласил превосходящим сам Храм Соломона.

Всё это, без сомнения, должно было бы внушить христианскому епископу чувство удивления и благоговения – и всё же кардинал Гумберт, если и испытывал подобные чувства, не желал их выдавать. Он мог быть послом, но, конечно же, не желал выглядеть просителем. Шагая по улицам Нового Рима, он всё более ожесточёно ощущал величие Старого. И правильно делал: притязания Константинополя были рассчитаны на то, чтобы разгневать молчаливого учёного, который к собственному полному удовлетворению доказал, что его учитель правит как глава Вселенской Церкви. Даже сквозь стиснутые зубы Гумберт не мог заставить себя согласиться с хозяевами, что их Патриарх может быть равноправен с Папой.

Разумеется, если бы он мог ограничиться только дипломатией, это вряд ли имело бы значение. В конце концов, обе стороны отчаянно нуждались в военном союзе против общего врага; а василевс , Константин IX, славился своей приветливостью и любовью к простому обществу. Слушать людей с забавными дефектами речи было для него самым верным развлечением, а не богословские споры.

Однако гораздо более строгим в своих вкусах был сам Патриарх Михаил Керуларий, человек, о котором один из его соратников тактично заметил, что

«Он любил высказывать своё мнение». Вспыльчивый, вспыльчивый и непримиримый, он был во всех отношениях подходящим противником кардинала. Уже до прибытия Гумберта в Константинополь они обменялись оскорбительными письмами. Когда же их столкнули лицом к лицу, их оскорбления стали ещё более яростными. Вскоре, к разочарованию и смущению Константина, все его попытки договориться с Римом о коалиции против норманнов были заглушены их шумом. Соперничающие прелаты, не удовлетворившись

споря о правоте и неправоте претензий Папы на главенство, они сочли обязательным вытащить на поверхность каждый пункт разногласий, который когда-либо существовал между их церквями: стратегия, которая дала им обеим массу поводов для ссор.

Отношения между двумя мужчинами быстро достигли точки невозврата. Когда Гумберт начал называть своих оппонентов сутенёрами и учениками Мухаммеда, Керуларий, демонстративно надувшись, удалился во дворец. К лету, когда патриарх всё ещё хранил ледяное молчание, улицы заполнялись разъярёнными толпами, а всякая надежда на выработку общей политики против норманнов рушилась, остатки терпения Гумберта эффектно лопнули. 16 июля, облачённый в полные роскошные регалии князя Римско-католической церкви, он в сопровождении своих собратьев-легатов вошёл в собор Святой Софии. Не обращая внимания на многочисленные ряды духовенства, собравшегося там на мессу, кардинал с величавой торжественностью прошествовал под мерцающим светом тысячи свечей мимо множества цветных колонн к позолоченному алтарю. Там, не обращая внимания на нарастающий позади него гул негодования, он вынес на патриарха буллу об отлучении, после чего резко повернулся и убежал.

Два дня спустя, когда улицы Константинополя кипели от ярости, он отбыл в Рим. Сам Керуларий, тем временем, никогда не уклонявшийся от драки, в свою очередь предал анафеме Гумберта. Роковую буллу он предал публичному костру. Все оставшиеся сторонники союза с папством были арестованы.

То, что переговоры могли бы пройти лучше, было вполне очевидно.

Тем не менее, многие оставались в неведении относительно того, насколько серьёзным был этот конфликт. Была ли это ссора или постоянный раскол? Поначалу никто не был уверен. Ссоры между двумя столицами христианского мира, безусловно, не были чем-то новым. Отношения были непростыми на протяжении веков, и папы и патриархи и раньше позволяли себе взаимные отлучения. Более того, как радостно отмечали Керуларий и его сторонники, булла об отлучении, выданная им, была юридически недействительна: Лев IX, изначально отправивший посольство, умер ещё весной, оставив своих легатов без официальных полномочий кого-либо анафематствовать. Более того, даже некоторые из тех, кто сопровождал Гумберта в собор Святой Софии в тот знаменательный июльский день 1054 года, всё ещё лелеяли надежду, что разрыв между двумя церквями ещё может быть преодолен. Три года спустя, когда один из них был избран папой, и

Взяв имя Стефан IX, он немедленно отправил в Константинополь собственную миссию в отчаянной попытке исправить ущерб, но её попытка была прервана его почти мгновенной смертью. Дальнейшие миссии не были отправлены.

Уже за несколько лет настроения в Риме решительно изменились. Многие реформаторы начали осознавать, что на кону стоял не что иное, как основополагающий принцип. Кардинал Гумберт протрубил трубный глас на поистине решающем поле битвы. Послание, которое он послал остальному христианскому миру, едва ли могло быть более звучным: никому, даже Патриарху Нового Рима, не дозволено бросать вызов власти Папы.

Раскол с Восточной церковью был не единственной ценой, которую пришлось понести папству. Любая перспектива возобновления коалиции с византийцами в Южной Италии теперь была разрушена. Норманны казались неистребимыми: «такими же смертоносными для своих более кротких соседей, как резкий ветер для молодых цветов». Сам Рим начал казаться беззащитным. Затем, неожиданно осенью 1056 года, величайший и самый грозный покровитель реформ, цезарь Запада, Генрих III, заболел. Его смерть 5 октября, наступившая практически как гром среди ясного неба и в относительно молодом возрасте, лишь усилила общее нервозное настроение в Латеране. Новым королём стал сын Генриха и его тезка: мальчик всего пяти лет. Новой регентшей стала королева: благочестивая и неискушённая Агнесса. Таким образом, ребёнок и женщина были призваны служить папству в роковой момент его судьбы в качестве его земных защитников.

И всё же, в опасности была возможность. Генрих III, безусловно, послужил реформированию Римского престола, но он также отбросил его в свою тень. В папских кругах были те, кто начал возмущаться этим: ведь порядок, о котором они мечтали, был таким, в котором именно папа затмевал императора. Теперь же, когда константинопольский цезарь был осуждён как еретик, а западный цезарь был всего лишь ребёнком, открылась заманчивая перспектива. Очевидно, что для приведения мира в надлежащий порядок необходимо было кому-то доверить бразды правления. И кто был бы лучше, кто подходил бы для этой роли больше, чем наследник святого Петра, епископ Рима?

Вопрос, от которого действительно зависит очень многое.

OceanofPDF.com

6

1066 И ВСЕ ЭТО

Создание бастарда

Миссия кардинала Гумберта в Константинополь, возможно, и оказалась неудачной, но она была частью набирающей обороты тенденции. Путешественники с Запада становились всё более привычным явлением в древней столице Востока. Мало кто из них, как кардинал, приезжал сюда по дипломатическим причинам. Большинство направлялось в Иерусалим. Хотя огромный поток паломников, отмечавших тысячелетие Воскресения Христа, постепенно спал после того, как Он не сошел с небес, непрерывный поток продолжал течь по Царице Городов, любуясь реликвиями, любуясь достопримечательностями, а затем садясь на паром, чтобы переправиться через Босфор. Действительно, для любого, кого мучает совесть, кто жаждет приключений и имеет дорожную сумку, полную добычи, по-настоящему изнурительное паломничество по-прежнему считалось обязательным. Поэтому, пожалуй, неудивительно, что самыми энтузиастами паломничества были норманны. Известно, что даже герцоги разделяли эту манию. В 1026 году один из них, Ричард, организовал самую большую группу паломников, которую когда-либо видел христианский мир: всего семьсот человек. Девять лет спустя новый герцог, брат Ричарда, Роберт, пошёл ещё дальше: он сам отправился в Иерусалим.

Даже в 1035 году, когда многие соотечественники герцога всё ещё служили василевсу в Италии в качестве наёмников, византийское высшее командование достаточно хорошо знало норманнов, чтобы понимать, что не питает к ним особой симпатии. Тем не менее, дерзость Роберта, с которой он вступил в Константинополь, надолго останется в памяти. Неугомонный, импульсивный и предприимчивый, нормандский герцог проявил достаточно дерзости, чтобы произвести впечатление даже на пресыщенных зрелищами византийцев и заслужить себе прозвище «…

«Великолепно». Дань уважения его богатому наследству: ведь его отцом был герцог Ричард II, тот самый проницательный и расчётливый делец, которому удалось превратить своё герцогство в такой оазис процветания, что даже король Англии Этельред искал убежища при его дворе. Путешествие Роберта в Святую Землю было должным образом ослепительным, словно дуга метеора. Говорили, что даже его мулы были подкованы золотом, а костры – в кульминационном расточительстве – топили фисташками. Даже самый прославленный и опытный из всех паломников, Фульк Нерра, встретившись с Робертом в Константинополе, оказался в тени. Однако окончательная печать на этом образе пламенного благочестия была поставлена не на Святой Земле, а на пути домой. Заболев к югу от Босфора, Роберт удалился в постель в легендарном городе Никее, месте, пропитанном древностью и святостью, ибо именно там, еще во времена Константина, изначально зародился символ христианской веры, исповедание веры, которое до сих пор распространено по всему широкому пространству христианского мира.

Там он и испустил дух. Возможно, как предположил один монах, сам Бог забрал герцога, «потому что он был слишком хорош для этого мира».

Или, возможно, нет. Несмотря на образцовую смерть Роберта, правда заключалась в том, что он был невероятным образцом для подражания. Известный своими издевательствами над епископами и неисправимый бунтарь в годы, предшествовавшие его собственному восшествию на престол, он так и не избежал подозрений в преступлении, которое вполне заслуживало бы покаянного похода в Иерусалим: в причастности к ранней смерти брата. Обоснованные или нет, слухи о том, что Роберт мог отравить Ричарда III, красноречиво говорили о репутации хищника, всё ещё омрачавшей Нормандию. Даже непропорционально большое количество паломников из герцогства не только не развеяло смутную ауру угрозы, окружавшую норманнов, но, скорее, лишь усугубляло её. Паломничество было делом дорогим, и оно легко могло стать поводом для весёлого грабежа. В Апулии, например, определённо не забыли, что первые наёмники из Нормандии, нанятые в этом регионе, изначально были набраны на горе Гаргано, в самом храме Святого Михаила. Неудивительно, что в последующие десятилетия приём нормандских паломников в Италии становился всё более враждебным. Насилие, в свою очередь, порождало насилие. Чем вероятнее нормандские посетители горы Гаргано оказывались забитыми до смерти разгневанными местными жителями, тем вероятнее им приходилось искать спасения в больших количествах.

и хорошо вооружённые банды. Вскоре различие между паломником и разбойником стало совершенно размытым.

Неудивительно, что тяга норманнов к странствиям, если смотреть из Италии или Константинополя, казалась не менее пугающей чертой, чем их жестокость или отвага, их свирепость или жадность. Подобно тому, как франки во времена Роллона представляли себе земли норманнов как чрево, раздираемое обилием потомства, вооруженного топорами, так и в десятилетия, последовавшие за тысячелетием, объекты нормандской агрессии считали себя жертвами демографического взрыва в Нормандии. В качестве доказательства этого тезиса им достаточно было привести имена самых тревожных из всех нормандских капитанов: Роберта Гвискара и его братьев. Танкред, патриарх клана Отвиль, был отцом двенадцати сыновей: пятерых от одной жены и семерых от её преемницы, не говоря уже о нескольких дочерях, – но его ожидания, несмотря на способность убивать кабанов, благодаря которой он заслужил восхищение самого герцога Ричарда II, никогда не поспевали за его плодовитостью. Поэтому большинство его сыновей, вместо того чтобы бороться за те немногие скудные поля, которыми ограничивалось их наследство, предпочли отправиться за границу и попытаться сколотить состояние под солнцем. Такое решение само по себе вряд ли бы их выделило – ведь другие княжества тоже кишели способными воинами, стремящимися к славе. Однако современников поражал исключительностью размах замыслов Отвиль: жажда богатства и господства, которую те, кто стоял на её пути, вскоре стали считать типично нормандской. «Ибо это люди, которые отправляются в путь, оставляя малые состояния в надежде приобрести большее. И они не следуют обычаю большинства, живущего в этом мире, которое довольствуется процветанием, будучи слугами других, – ибо их цель – подчинить себе всех остальных и признать их господство».

И так было всегда. Прошло уже больше века с тех пор, как Ролло и его последователи, рассеявшись со своих кораблей-драконов, приступили к ограблению коренных жителей земель, которые когда-нибудь станут Нормандией, — и всё же тяга к экстравагантному захвату собственности продолжала определять характер их потомков.