Вся южная Италия была для василевса. И всё же эти два врага, сарацины и византийцы, какими бы грозными они ни были, предлагали, по крайней мере, уверенность в привычной обстановке. Гораздо более тревожной была угроза, возникшая словно из ниоткуда и практически в одночасье. В 1050 году, после своего северного похода, вечно чесащийся на ногах Лев направился на юг. То, что он там обнаружил, ошеломило и ужаснуло его. Казалось, ничего не изменилось со времён Оттона II. Всюду простирались почерневшие поля, разорённые виноградники и полусгоревшие церкви. В деревнях, выжженных пеплом и заброшенных, или вдоль пустых, безмолвных дорог, нередко можно было найти скрюченные трупы, покрытые белой пылью и изъеденные мухами. И часто на краю дальнего холма можно было мельком увидеть зловещее присутствие: силуэты всадников. Однако это были не сарацины – и не византийцы. Вместо этого, как ни странно, они оказались латинскими христианами, соотечественниками пяти епископов, которые всего лишь годом ранее были делегатами на синоде Папы в Реймсе, иммигрантами в Италию, лишь недавно прибывшими с окраин Севера: воинами, людьми из железа, выходцами из «самой беспокойной нации — норманнов».

И то, что они были дикарями, даже по меркам кровожадной жестокости, которая так долго царила на Юге, было символом веры для всех, кто когда-либо имел несчастье столкнуться с ними – будь то местные жители, византийцы или арабы. Действительно, способность вселять ужас изначально была главным козырем норманнов. В раздираемых войной бесплодных землях Апулии наемные мечи всегда были в большом почете; и любой, у кого был конь и доспехи, был на рынке продавца. В 1018 году отряд нормандских путешественников был набран для участия в восстании против византийцев; четыре года спустя они стояли гарнизоном в византийской крепости, защищая ее от вторжения Генриха II. Это создало волнующий прецедент для любого рыцаря, испытывающего нехватку денег, но любящего приключения и насилие. Казалось, чтобы преуспеть в Южной Италии, нужны были только готовый меч и умение предать. Вскоре, словно запах пролитой крови, уносимый волками, вести о богатой добыче на юге Италии начали распространяться по Нормандии. Авантюристы из герцогства и соседних графств поспешили присоединиться к золотой лихорадке. Ручеёк флибустьеров быстро превратился в поток. Однако их вожди не собирались долго оставаться наёмниками. «Ибо норманны падки на грабеж, — как прямо выразился один итальянец, — и обладают ненасытной страстью к захвату чужого». Прежде всего, как и любой кастелян во Франции, они жаждали земель.

Соображение, которое туземцы крайне медленно приняли во внимание.

Уже к 1030 году, совершив поразительно недальновидный жест, правитель Неаполя даровал нормандскому флибустьеру собственную крепость примерно в десяти милях к северу от города и пожаловал ему графское достоинство. В 1042 году, на противоположной стороне полуострова, второй нормандский военачальник, Вильгельм Отвиль, был избран своими сторонниками графом Апулии. Конечно, этот титул не имел ни малейшего юридического основания; но Вильгельм, недаром получивший прозвище «Железная рука», приложил все усилия, чтобы придать ему вес. Та же тактика террора и запугивания, которая усеяла целые регионы Франции импровизированными замками, была применена с не меньшим опустошительным эффектом против несчастных общин Апулии. Ничто не могло сбить хищников с пути. Даже смерть самого Вильгельма в 1046 году привела лишь к тому, что его сменил на посту графа его брат Дрого. Действительно, Отвилы, как и сами норманны, выглядели настоящей гидрой.

Год спустя в Италию прибыл третий брат, Роберт, и сразу же начал преподавать мастер-класс о том, как создать прочное владение из ничего. Дрого не доверял ему – и не без оснований.

– за его пугающее сочетание таланта и амбиций он был спешно отправлен в Скриблу, затерянную крепость в Калабрии, на самом краю Италии, где, по замыслу его брата, он должен был сгнить. Роберт же, несмотря на то, что его окружали болота, жужжание комаров и почти ничего больше, вряд ли был тем человеком, который мог бы разложиться. Он решительно взялся за улучшение своего положения. Несмотря на первоначальную нехватку людей и золота, его гениальный разбойник вскоре помог ему завоевать и то, и другое. Одним из его фирменных приёмов было поджигать посевы, а затем требовать плату за тушение пожаров; другим – устраивать засады на местных шишек, стаскивая их с лошадей.

Однако Роберт не полагался исключительно на бандитизм, чтобы добиться своего. Он мог быть жестоким, но также славился своей щедростью. Даже в самые бедные годы он не упускал случая раздать щедрые дары. Пехотинцы, которые записывались в его ряды, могли быть настолько уверенными в себе – настолько велик был талант Роберта как конокрада – что вскоре становились рыцарями. Его репутация была завидной: сеньор, который всегда считал делом чести делать добро своим последователям. Более того, сеньор, который, очевидно, многого добился. К 1050 году, всего через три года после своего первого прибытия в Калабрию, Роберт «наелся до отвала».

Он не только оставил болота Скриблы далеко позади, но и обрёл жену со связями, преданность более двухсот рыцарей и новое прозвище: «Гвискар, хитрый».

Такие люди, как Роберт, не могли позволить себе ни на минуту остановиться в достижении своих амбиций. Осознавая себя ничтожным меньшинством во враждебной и мятежной стране и с тревогой осознавая, насколько шатко их положение, нормандские капитаны и их рыцари понимали, что у них нет другого выхода, кроме как продолжать свою стратегию террора. Конечно же, они не были настроены слушать требования «прекратить свои жестокости и прекратить угнетение бедных» – даже когда эти требования исходили от папы. Итак, спустя несколько недель своего похода по Южной Италии Лев уже пришел к выводу, что норманны представляют собой угрозу даже более серьёзную, чем симония.

Это означало, что его долг, как пастыря христианского народа, был противостоять им и заткнуть им рот. Но как? В апреле того года внезапное отвлечение Папы от привычных дел – проведения синодов и чтения лекций епископам – послужило подсказкой. Оставив позади низины Апулии, Лев направился по дороге, которая вилась вверх по скалам и через густые буковые леса к вершине окутанной туманом горы Гаргано. Здесь, в 493 году, архангел Михаил внезапно материализовался перед испуганным пастухом и возвестил, что близлежащая пещера должна служить ему святилищем; более чем полтысячелетия спустя яркое сияние свечей и золотой арматуры озарило часовни, обустроенные в пещеристых и капающих глубинах.

«Процветая в радости и блаженстве», святилище было столь же таинственно и таинственно, как и любое другое в христианском мире: ведь Гаргано предлагал паломникам не что иное, как встречу со славой и ужасом, которые должны были прийти в конце времён. «Генералом небесных воинств» был назван Святой Михаил: вполне уместно, ведь именно ему, ещё до Страшного суда, было суждено убить Антихриста на Масличной горе и низвергнуть дракона, «этого древнего змея, что зовётся Дьяволом». Неудивительно, что слава о его святилище распространилась далеко за пределы Апулии –

и вызвать особый резонанс с могучими воинами Божьими, королями Саксонии. И Генрих Птицелов, и Оттон Великий приказали изобразить изображение Святого Михаила на своих боевых знаменах; Оттон II и Феофану совершили паломничества в Гаргано; а Оттон III, в качестве покаяния за зверства, которыми отмечено его пребывание в Риме, трудился босиком.

На гору, к святилищу. Даже после смерти Генриха II, когда Рейхом правила уже не саксонская династия, почитание воина-архангела в императорских кругах оставалось таким же страстным, как и прежде. Лев, безусловно, разделял его. В конце концов, будучи Бруно Тульским, он не боялся подражать святому Михаилу и вести солдат в бой, хотя, естественно, как и подобает священнику, сам воздерживался от того, чтобы обнажить меч.

И, конечно же, Лев был слишком внимателен ко всем оттенкам мнений в христианском мире, чтобы не заметить, что многие относились к воинственному духу его родной Церкви с глубочайшим подозрением.

Тем не менее, молясь в омытых свечами глубинах горы Гаргано и глядя на иконы Святого Михаила, облачённые в сияющее небесное оружие, он, несомненно, задавал себе ряд судьбоносных вопросов. Что, например, если увещевания и дипломатия не смогли обуздать ярость норманнов? И что, если Генрих III, помазанный Цезарь, занятый подчинением князей Рейха своей воле, откажется предпринять вторую итальянскую авантюру? Какова, при таких обстоятельствах, будет ответственность Льва? Ответ казался столь же неизбежным, сколь и немыслимым. Несомненно, самому Папе пришлось бы тогда собрать армию, отправиться на войну и сокрушить врагов христианского народа посреди всего потрясения и кровавой бойни. Ибо какая же была бы альтернатива?

Мучительная дилемма. Неудивительно, что Лео пришлось мучительно извиваться на её рогах — и всё сильнее по мере того, как кризис усугублялся.

Летом 1051 года Дрого де Отвиль был убит в своей личной часовне, что побудило его возмущённых соотечественников ещё сильнее затянуть гайки в отношении несчастных туземцев. В то же время красноречивые послы из Константинополя внезапно стали неотъемлемой частью Латеранского дворца: василевс , осознав ужасающую перспективу того, что само существование византийской Италии может быть поставлено на карту, решил, за неимением лучшего, искать союза с Римом. Летом 1053 года, не получив от Рейха никакой помощи, кроме контингента из семисот швабских мечников, Лев наконец решил, что с него хватит. Был сделан важный шаг. Впервые папа официально благословил боевое знамя. Князья со всей южной Италии были призваны следовать за ним против нормандских дьяволов. Отпущение грехов кровопролития — «безнаказанность за их преступления» — было обещано всем, кто откликнется на призыв. Речь шла не просто о

повышение местных налогов, как это часто делали папы прежде, а скорее поразительное и судьбоносное нововведение: начало не чего иного, как священной войны, санкционированной папой.

И именно сам понтифик возглавлял его армию. Хотя Лев во время синода в Реймсе торжественно подтвердил вековой запрет на ношение оружия священником, его присутствие в походе, безусловно, было достаточным, чтобы увеличить численность его войска. Ненависть к норманнам довершила остальное. По мере того, как на восточном горизонте начал вырисовываться серый контур горы Гаргано, а встреча с его новыми византийскими союзниками приближалась, Лев мог чувствовать себя вполне довольным. Даже когда враг, лихорадочно собирая свои разрозненные силы и несясь на всех парах на север, неожиданно вклинился между папскими и константинопольскими войсками, он не слишком встревожился. Норманны, несмотря на успешное сдерживание противника, были истощены, голодны и значительно уступали в численности. Против всех этих кишащих орд, поднимавших пыль позади папы, они могли выставить едва ли три тысячи. Неудивительно, что они запросили перемирие. Столь же неудивительно, что Папа отказался его предоставить.

С таким трудом доставив норманнов туда, куда ему было нужно, он теперь был полон решимости сокрушить их раз и навсегда. Но норманны не стали дожидаться сокрушения. Вместо этого, без предупреждения, пока послы отвлекали Льва переговорами, их всадники бросились на папские ряды со всей свирепостью голодных волков, нападающих на стадо овец. Итальянцы поджали хвосты и бежали.

Только швабы, огромные, длинноволосые гиганты, вооружённые массивными двуручными мечами, стойко держались среди этого бегства. Лишь к концу дня они были окончательно сломлены. Среди капитанов, которым наконец удалось их растоптать, «срубив им головы с плеч и вспоров им кишки», выделялся Роберт Гвискар.

Папа Лев IX, стоя на крепостной стене соседнего города Чивитате, наблюдал за всем этим. Вечерний бриз доносил до него стоны раненых и умирающих, а последствия краха, постигшего его политику, уже надвигались на него. Жители Чивитате, подойдя к нему с униженным вызовом, объявили, что больше не готовы предоставить ему убежище. Викарий Святого Петра был должным образом передан в руки норманнов. Обе стороны, казалось, были одинаково смущены обстоятельствами своей встречи.

Победители, упав на колени, плакали и молили Льва о прощении.

Затем, с полным почтением, они препроводили несчастного понтифика вглубь страны, в Беневенто, город, лежавший прямо на северной границе их сферы влияния. Более того, формально он был обязан присягой самому папству: фиговый листок, едва скрывавший мрачную реальность пленного положения Льва. Девять месяцев он провел там в плену. Похоже, его освободили лишь после того, как он наконец признал право норманнов на свои завоевания. Отправляясь в Рим, он представлял собой жалкую, сломленную фигуру, не в силах даже сесть в седло. Для многих зрелище прославленного путника, лежащего в носилках, было благотворным. Даже некоторые из ближайших союзников Льва были потрясены его обращением к мечу. Папа стремился освятить политику войны – и эта политика оказалась крайне неудовлетворительной. Конечно же, утверждали его критики, сам Бог вынес приговор.

Однако Лев, хотя и был болен и измучен, не отказался от своей убежденности в том, что попытка очистить Южную Италию от норманнов была праведной.

Не менее отчаянно, чем христианские души нуждались в очищении от грехов, а Церковь – в симонии, израненный мечом мир нуждался в исцелении. Так, в очередной раз поразительным нововведением, Лев объявил швабов, павших при Чивитате, мучениками; и точно так же, даже в Беневенто, он продолжал тайные переговоры, направленные на возобновление антинормандского союза. Поскольку Генрих III, император Запада, был отвлечен беспорядками в Баварии, оставался лишь один цезарь, к которому можно было обратиться.

Соответственно, в конце зимы 1054 года Лев приказал посольству отправиться в Константинополь. Наиболее полное представление о серьёзности миссии можно было получить по личности её руководителя: не кто иной, как кардинал Гумберт.