Князь Апостолов пренебрежительно ответил: «И в узах неправды»; и с тех пор грех торговли сверхъестественными силами и должностями был известен как «симония». Правда, недоумение Григория, когда он обнаружил себя виновным в таком преступлении, было, пожалуй, понятным – «ибо обычай этот стал настолько распространён, что почти никто даже не подозревал, что это грех». Однако те, кто держал перед собой яркий пример Клюни и кто

выступали за освобождение духовенства от власти богатых и сильных мира сего, не сомневаясь, что это действительно грех, причём весьма пагубный. И среди них — что было роковым для Григория — был Генрих III.

Который, в конце концов, был потенциальным императором и жаждал быть помазанным.

Преисполненный уверенности в своём праве распоряжаться Церковью, Генрих I приготовился разрубить Гордиев узел. Незадолго до Рождества он созвал трёх соперничающих пап в Сутри, небольшой городок к северу от Рима.

Григорий – единственный явившийся – был официально низложен спешно созванным синодом; то же самое произошло и с Сильвестром. Три дня спустя, в самом Риме, Бенедикту также дали отставку. Генрих, следуя примеру Оттона III, назначил папой одного из своих соотечественников, который, послушно переехав в Латеранский дворец, принял имя Климент II. Несколько дней спустя, в самое Рождество, германский король был официально помазан в качестве наследника Карла Великого.

Мало кто из рядов реформаторов подумал протестовать против его произвола. Более того, к приветствиям ему как наместнику Бога на земле присоединился не кто иной, как уже ставший легендарно достопочтенным Одило: убедительное свидетельство всеобщего энтузиазма по поводу хирургических операций, проделанных Генрихом над папством. Правда, были и те, кто всё ещё цеплялся за свою прежнюю преданность: например, Гильдебранд, упрямый во всём, наотрез отказался покинуть Григория, даже когда несчастный отрёкся от престола был сослан в Рейнланд. Однако он не мог оспаривать ни достоинства людей, назначенных новым императором в Латеранский собор, ни искренности его попыток окончательно освободить его от контроля преступности. Когда Климент II, менее чем через год после своего папства, умер от отравления свинцом, а неисправимый Бенедикт, поддавшись мощному всплеску подкупа и запугивания, в третий раз вернулся в Латеранский дворец, Генрих без малейших колебаний добился его очередного свержения с престола. В Рим был отправлен второй немецкий папа, а затем, когда он также вскоре скончался, — третий.

К этому времени уже наступила зима 1048 года, и Григорий VI тоже умер.

Хильдебранд, всегда страстно преданный своему делу, наконец обрёл свободу отдать их кому-то другому. Ему нужен был лишь достойный получатель. В декабре того же года, в знак благосклонности, которой он уже пользовался в императорских кругах, молодого священника пригласили на собор, состоявшийся в

Древний город Вормс. Там, в сиянии королевского присутствия, озаряющем зимние ночи и отбрасывающем отблески на чёрные ледяные воды Рейна, он встретился с кандидатом Генриха на престол Святого Петра. «Новый свет засиял над миром». Конечно, Хильдебранду не потребовалось много времени, чтобы осознать присутствие лидера, поистине достойного его преданности.

И, конечно, он дал такое обещание.

Отплытие из Византии

Энтузиазм Гильдебранда не был неожиданным. Бруно Тульский был настоящим образцом князя Церкви: высокий, красивый и дальний родственник самого императора. Владея всеми навыками, необходимыми императорскому епископу, он служил судьёй, полководцем и дипломатом. Однако таланты Бруно не ограничивались лишь земным сеньором. Говорили, что при его рождении «всё его маленькое тело было отмечено маленькими крестиками» – некое предзнаменование святого будущего. Так оно и оказалось.

При всей своей склонности к ярким проявлениям милосердия и даже к омовению ног беднякам, Бруно казался своим поклонникам воплощением блистательного парадокса – идеальным христианским лидером: «ибо он сочетал мудрость змеи с невинностью голубя». Гильдебранд, несомненно, так и думал. Все надежды на реформу Церкви, которые он прежде возлагал на Григория, он теперь переложил на Бруно. В том же декабре он записался сопровождать своего нового героя в обратном пути в Рим.

Путешествие само по себе давало мощное предвкушение грядущего понтификата. Преодолевая зимние снега и наводнения, Бруно отправился на юг без сопровождения солдат Генриха, облачившись лишь в одежды скромного паломника. Говорили, что по дороге с ним говорили ангелы, и когда он наконец вошел в Рим, то сделал это босиком. И все же, лишь после того, как местные жители публично умоляли его стать их епископом, он соизволил занять место на престоле Святого Петра и принял имя Лев IX. Эти жесты были хитроумно рассчитаны на то, чтобы завоевать поддержку своей вечно капризной римской паствы, но также были направлены на весь христианский народ. Лев, возможно, и был императорским кандидатом, но для его целей и целей Генриха было крайне важно как можно публичнее продемонстрировать отсутствие денежных расчетов между ними. Масштаб задачи, стоявшей перед ними в стремлении обеспечить Церкви новое начало, раз и навсегда очищенной от скверны мирского, был таков, что ни один из них не мог позволить себе прослыть симонистом. Показательно, что в видении, данном ему незадолго до того, как он стал папой, Льву была показана отвратительная старуха в грязных тряпках, которая приставала к нему и дергала его за одежду; «и когда человек Господень, побужденный ее бескультурным поведением, осенил ее лицо крестным знамением, старуха упала на землю, как мертвая, но затем снова поднялась, и теперь ее облик был исполнен дивной красоты».

Лев не желал уступать эту власть – начертать крестное знамение на теле Церкви и наблюдать, как она восстанавливает своё былое великолепие. Слишком многое от него зависело. Слишком многое было поставлено на карту.

Энергия и решимость, амбициозность и мягкость: вот качества, которые Лев оттачивал на протяжении своей долгой карьеры в качестве императорского епископа. Теперь у него появился шанс проверить их на самой грандиозной сцене. Всего несколько недель спустя его папства он уже созвал собор в Риме: по его условиям законы против симонии были громогласно подтверждены, несколько епископов-симонистов низложены, а епископ Сутри, ложно заявлявший о своей невиновности, был сражён инсультом. Всё это было весьма обнадеживающим событием – и всё же это было только начало. Лев, одержимый буквально космическим чувством своей миссии, вряд ли мог довольствоваться пределами Рима. Как только собор в Латеранском соборе завершился, он снова отправился в путь. К июню он вернулся в родную Рейнскую область, а к началу октября пересек Французское королевство – стал первым папой, посетившим его за 171 год.

Как и в Риме, так и по маршруту его северных путешествий, его призывы к реформированию духовенства встречали у местных епископов смешанную реакцию.

недоумение и возмущение. Большинство из них, не соглашаясь со Львом в том, что симония действительно представляет смертельную угрозу для здоровья христианского мира, упорно считали её совершенно разумной и ничем не примечательной практикой, веками служившей Церкви. Неудивительно, что, когда Лев созвал епископов Франции на собор в Реймсе, большинство воздержалось. Все они были немедленно отлучены от церкви. Но даже те немногие, кто присутствовал, получили повод пожалеть об этом.

Когда епископы вошли в церковь, где должен был состояться собор, и преклонились перед алтарём, их ждало ужасное и пугающее зрелище. Там, возвышаясь над всей сценой, возвышался гроб с костями святого покровителя Реймса. Вызванные, чтобы встать и поклясться на мощах, что они не заплатили за свои должности, большинство епископов предпочли остаться на своих местах и съёжиться в униженном молчании. Когда один архиепископ всё же поднялся и попытался защитить коллегу, он обнаружил, что чудесным образом онемел под воздействием силы разгневанного святого. Его клиент с позором бежал той же ночью; и с этого момента целый ряд епископов-симонистов был вынужден бормотать свои признания и униженно молить о пощаде.

И действительно, лишь один человек вышел из этого события с поистине безупречной репутацией. Одило, более полувека возглавлявший самый прославленный монастырь христианского мира, наконец скончался в начале года, и все взгляды были устремлены на его преемника. Как же повезло, что в избрании Гуго Семура не было ни малейшего намёка на неблаговидные поступки. Выступая с публичной исповедью перед папой, новый аббат Клюни решительно отрицал любые правонарушения. «Плоть была согласна, — пояснил он, — но разум и рассудок восстали». Это заявление, в своём идеальном сочетании мирской суетности и простоты, было почти достойно самого Льва.

Однако, если поддержка аббатом Гуго дела реформ и была желанной, то вряд ли стала большим сюрпризом. Что действительно поразило, поразило и восхитило папскую партию, так это бурлящая, шумная масса сторонников, стекавшихся в Реймс со всей округи, огромные толпы верующих, которые не давали спать ни себе, ни Святому Отцу всю ночь, распевая и выкрикивая его имя, а затем, утром, глумясь над несчастными симонистами, крадущимися по улицам на исповедь. Тысячелетний век Страстей Христовых миновал, а Новый Иерусалим так и не наступил; но среди бедных и угнетённых всё ещё теплилась неугасимая тоска по Божьему миру.

Христос, возможно, и задержался, но перед ними был Папа, сам наместник Святого Петра, уже не смутная абстракция, а человек из плоти и крови, требующий перемен в священстве, которых угнетённые так отчаянно не хотели. Церковь, больше не находящаяся в долгу у алчных земных господ, – что она могла дать обездоленным, если не истинное святилище?

Неудивительно, что путешествие Льва по землям Севера, «беспрецедентное в наше время», вызвало «такое ликование и аплодисменты». Само собой разумеется, что сам Лев, двоюродный брат Цезаря, не имел ни малейшего намерения вставать во главе отряда крестьян.

Хотя события в Реймсе, безусловно, были воодушевляющими, они также послужили Папе и его советникам предупреждением о том, что волнение может легко выйти из-под контроля. Не раз толпа устраивала беспорядки.

На улицах раздавались псалмы и крики. Тем не менее, открытие, что за ними стоит вся сила народного мнения, реформаторы никогда не забудут. Это придало им уверенности, решимости и ещё больше усилило амбиции.

Конечно, когда Лев триумфально возвращался в Италию, его ликующим сторонникам было очевидно, что папа действительно способен влиять на погоду далеко за пределами Рима. Некоторые, однако, сделали ещё более впечатляющие выводы. «Царственное священство святого Римского престола образует империю как небесную, так и земную». Это хвастливое заявление сделал человек, известный не своей возбудимостью, а скорее своей бесстрастностью, даже холодной рассудительностью. Гумберт де Муанмутье был монахом из того же региона Лотарингии, где Лев служил епископом, и эти двое долгое время были доверенными лицами. Вызванный сопровождать папу в Латеранский собор, надменный и блестящий Гумберт вскоре стал его фактическим вторым лицом. Смело он принялся доводить претензии Льва на главенство в Церкви до всё более убедительных крайностей. Сплетая воедино затхлые прецеденты с юридической ловкостью, в том числе и Дар Константина, Гумберт оказался в состоянии с большой убедительностью доказать важнейший вывод: папство имело древнее право на власть над всем христианским миром. Но даже это не было пределом того, к чему привела его логика. «Ибо таково почтение среди христиан к носителю апостольского сана Рима», – холодно заметил Гумберт. настаивали, «что они предпочитают получать святые заповеди и предания своей веры из уст главы Церкви, а не от святого

Священные Писания или писания отцов». По сути, это было оправданием не только папского давления, но и перманентной революции.

Другое дело, что это могло означать на практике. Однако намёк на это можно было усмотреть в назначении Гумберта в 1050 году на новую должность: кардинала-епископа. Хотя этот титул был почётным и существовал почти со времён Константина, сам кардиналский сан всегда играл в жизни Римской церкви преимущественно церемониальную роль: он служил Папе, представляя собой не более чем позолоченную свалку для престарелых аристократов.

Однако теперь, благодаря радикально новому стилю управления, внедренному Львом в Латеранском соборе, все начало меняться. Примечательно, что всего за несколько лихорадочных лет ему удалось превратить коллегию кардиналов в настоящий центр административных талантов, укомплектованный не дряхлыми местными жителями, а выдающимися реформаторами, привлеченными издалека. Лев, столь же практичный, сколь и дальновидный, никогда не был настолько наивен, чтобы воображать, будто его амбиции в отношении христианского народа могут быть достигнуты лишь по его собственным наставлениям. Соответственно, он надеялся, что его министры предоставят ему то же, что он сам, будучи императорским епископом, некогда предоставил Генриху III: управление. Гумберт и его коллеги должным образом принялись за работу, сметая паутину со скрипучего административного аппарата Латеранского собора, стряхивая пыль со старинных сводов законов, которые могли бы послужить папским целям, и рассылая легатов с властными посланиями по всему христианскому миру. Короче говоря, пошлины, которые можно было бы выплачивать, были меньше епископу, чем кесарю.

За исключением, конечно, того, что даже у такого хитрого и умелого слуги, как Гумберт, были пределы. Хотя внезапный взлет папского престижа казался ошеломлённым христианам поразительным, он в значительной степени оставался лишь дымом и зеркалами. Прежде всего, Льву не хватало того, от чего в падшем мире зависело выживание даже самого скромного кастеляна: железного кулака.

Это, как и на протяжении столетий, по-прежнему грозило опасностью папству.

Рим оставался городом на передовой латинского мира. На Сицилии, архиепископом которой, весьма оптимистично, стал Гумберт, ислам укоренялся глубже, чем когда-либо, христиане составляли быстро сокращающееся меньшинство, загнанное в северо-восточный угол острова, а Палермо, его невероятно богатая столица, стал почти полностью мусульманским. В Апулии, вдоль Адриатического побережья, Константинополь сохранял контроль над крупнейшими портами региона и лелеял своё давнее стремление к завоеванию