«Мы ваши солдаты, да, — якобы объяснял он, — но мы также солдаты Бога. Вам мы обязаны повинностями воинской службы, но Ему — чистотой наших душ».

Однако император остался совершенно равнодушен. Он приказал казнить мятежников. Так Маврикий и весь его легион удостоились мученической смерти.

В конечном итоге, похоже, послушание и Христу, и Кесарю не могло быть совмещено.

Новый Рим

Но что, если сам Цезарь был слугой Христа? Всего десять лет спустя после мученичества Маврикия, и как раз когда гонения на Церковь достигли новых высот ярости, рука Божия готовилась проявиться совершенно неожиданным образом. В 312 году н. э. претендент на императорский титул по имени Константин выступил из Галлии (территория современной Франции) через Альпы в сторону Рима. Казалось, что шансы были не на его стороне. Он не только значительно уступал в численности, но и его враги уже захватили столицу. Однако однажды в полдень, взглянув на небо в поисках вдохновения, Константин увидел там сияющий крест, видимый всему его войску, с надписью: «Сим знамением победи». В ту ночь в своем шатре ему явился Сам Христос. Снова пришло указание: «Сим знамением победи». Константин, проснувшись на рассвете, повиновался. Он отдал приказ

«Небесный знак Бога» должен был быть начертан на щитах его воинов. Когда битва наконец началась за пределами Рима, Константин одержал победу. Вступив в столицу, он не забыл, кому был обязан своим триумфом. Отвернувшись от тысячелетней традиции, он не приносил жертв демонам, которым цезари, в своём безумии и слепоте, всегда поклонялись как богам. Вместо этого владычество римского народа встало на радикально новый путь, который Бог, очевидно, давно для него предназначал, чтобы служить Ему как орудие и проводник Его благодати, как империй. christianum — христианская империя.

«И поскольку Константин не молился злым духам, а поклонялся только единому истинному Богу, он наслаждался жизнью, более отмеченной знаками мирского благополучия, чем кто-либо мог себе представить».

Конечно, трудно было оспаривать, что его правление действительно было благословенно Богом. В общей сложности Константин правил тридцать один год: всего на десять лет меньше, чем человек, впервые утвердивший свой указ над Римом и его империей, Цезарь Август. Именно во время правления Августа Иисус

родился в мир; и теперь, при Константине, как казалось его подданным-христианам, времена снова обновлялись. В Иерусалиме гробницу, в которой был положен Христос, очистили от земли и мусора.

Над ним и над Голгофой, холмом Распятия, был воздвигнут Храм Гроба Господня, «превосходящий по красоте все церкви мира».

Одновременно на берегах Босфора бывший языческий город Византий был перестроен, чтобы стать христианской столицей империи. Сам Константин, как говорят,

Римская империя в 395 г. н. э.

Размечая копьём план улиц своего основания, он руководствовался фигурой идущего перед ним Христа. Никогда больше на византийской земле не будут возводиться языческие храмы. Над простирающимися улицами больше не будут висеть клубы дыма, пропитанные жертвоприношениями. Удостоенная пышного титула «Новый Рим», столица стала для первого христианского императора самым долговечным памятником. С тех пор римляне будут знать её как «Город Константина» – Константинополь.

Конечно, это столица империи, но вряд ли это памятник христианскому смирению.

Лидеры Церкви были невозмутимы. Едва веря в чудо, столь неожиданно превратившее их из преследуемого меньшинства в имперскую элиту, они почти не удивлялись великолепию своего императора. Поскольку, как святой Иоанн видел в своём видении, Новый Иерусалим не сойдёт на землю до самого конца времён, проповедь революции казалась большинству из них пустой тратой времени.

Гораздо более достойно, учитывая падшее состояние мира, трудиться над его освобождением от хаоса. Зеркало небес отражало на земле порядок, а не равноправие.

Чем были святые, ангелы и архангелы, как не образцом двора, возведённого в изысканную иерархию посреди великолепия Загробного Мира, во главе с Самим Христом, победившим в великой битве над смертью и тьмой, и правящим во вселенной в сиянии небесного света? Христианский император, правящий как покровитель и защитник Церкви, мог быть не просто союзником Христа в великой войне против зла, но и Его представителем на земле, «руководя, подражая Самому Богу, управлением делами этого мира». В украшенном драгоценностями и благоухающем великолепии Константинополя можно было усмотреть отблеск райских красот; в армиях, выступавших на войну против врагов христианского порядка, – образ ангельских воинств. То, что когда-то было неопровержимым доказательством порочности империи — ее богатство, ее великолепие, ее ужасающая военная мощь — теперь, казалось, делало ее копией рая.

Естественно, Христос, с которым сравнивали себя Константин и его преемники, мало походил на Иисуса, умершего в мучительных кровавых муках на грубо вытесанном кресте. И действительно, будь то в размышлениях богословов или в мозаиках ремесленников, Он стал больше походить на римского императора. Если когда-то верующие ждали от своего Мессии страшного суда над Римом, то теперь епископы публично умоляли Его обратить Своё «небесное оружие» против врагов империи, «дабы мир Церкви не был омрачен военными бурями». К пятому веку христианской эры подобные молитвы стали пронзительными и отчаянными, ибо бури войны, казалось, всё больше затмевали весь мир. Дикари из варварских пустынь за пределами христианского порядка, больше не желавшие уважать границы, так долго ограниченные римской мощью, начали захлёстывать

империю, угрожая ограбить ее прекраснейшие территории и расчленить владения, лишь недавно посвященные служению Богу. Неужели это наконец наступил конец дней? Христиан можно было бы простить за такие мысли. В 410 году нашей эры сам Рим был разграблен, и люди кричали, как и предсказывал Святой Иоанн: «Увы, увы великому городу!». Однако волны переселенцев продолжали хлынуть через прорванные границы в Галлию и Британию, Испанию и Африку, на Балканы и в Италию; и это тоже поражало многих, ведь Святой Иоанн предсказывал. Ибо конец времен, писал он, увидит, как сатана соберет вокруг себя народы с самых дальних концов света; и их число будет как «песок морской». И имена им, писал Святой Иоанн, будут Гог и Магог.

Для императоров, пытавшихся удержать воедино своё разваливающееся наследие, подобные разговоры были чистой воды мятежом. Для их служителей в Церкви, также отчаянно желавших сохранить имперский центр, резкие антиримские настроения в Откровении Иоанна Богослова давно вызывали смущение. В 338 году собор епископов попытался полностью исключить его из канона Святого Писания. На Востоке, где более процветающая половина Римской империи наконец-то, ценой колоссальных усилий, была укреплена от краха, Книга Откровения не будет возвращена в Библию на протяжении столетий. Даже когда западная половина империи рассыпалась в прах, император оставался в достаточной безопасности за массивными зубцами Константинополя, чтобы провозгласить, что Бог даровал ему власть над делами всего человечества, — и верить в это. Кем бы ни были варвары, заполонившие провинции Запада, это, очевидно, не были Гог и Магог, поскольку конец света был еще не наступил, а Римская империя все еще существовала.

Это убеждение, одновременно хвастливое и непокорное, оставалось неизменным на протяжении последующих столетий, даже перед лицом новых бедствий и зарождающегося осознания (с которым было трудно смириться любому народу, называющему себя римлянами), что империя больше не является величайшей державой мира.

Дым, поднимающийся от проходов варварских отрядов, то и дело мелькал со стен самой столицы; вражеские флоты могли взбалтывать воды Босфора; границы и горизонты могли постепенно сужаться, поскольку Сирия, Египет и Кипр были потеряны для Нового Рима; и всё же жители Константинополя, несмотря на обрушивающиеся на них волны бедствий, всё ещё верили своей судьбе. Подобно евреям, они представляли

себя как избранников Божьих, одновременно страдающих и пользующихся благосклонностью, и, подобно евреям, они смотрели в будущее в поисках своего окончательного избавления.

Итак, где-то в VII веке, на фоне беспрецедентной череды поражений, начали распространяться поразительные пророчества. Написанные, как утверждалось, Мефодием, святым, принявшим мученическую смерть примерно за триста лет до этого, они, казалось, приоткрывали завесу, подобно видению святого Иоанна, над последними днями мира. Несмотря на то, что сам Мефодий был казнён по приказу кесаря, приписываемые ему писания наделяли Римскую империю гораздо более славной ролью, чем та, что была отведена ей в Откровении. Мефодий предупреждал, что, хотя её враги-язычники и были многочисленны, её величайшее испытание ещё впереди. Час Гога и Магога, которого давно страшились, наконец настанет. Заключённые на протяжении веков на краю света за великими медными стенами, эти варвары были невыразимой свирепости, пожиратели «земных паразитов: мышей, собак, котят и абортированных плодов, которых они поедают, словно пожирая редчайшие деликатесы». Только император в Константинополе – последний римский император из всех – смог бы твёрдо противостоять натиску столь чудовищных врагов; и в конце концов он разгромил Гога и Магога. Одержав эту великую победу, он отправился в Иерусалим; и в Иерусалиме явился Сын Погибели, сам Антихрист.

И тогда последний император, предсказал Мефодий, «взойдет и станет на горе Голгофской, и найдет там Святой Крест, установленный так же, как и тогда, когда на нем несли Христа». Он возложит свою диадему на вершину Креста и возденет руки в молитве, предавая свою монархию в руки Божии. «И Святой Крест, на котором был распят Христос, будет вознесен на небо, и с ним венец царства», – оставив последнего императора мертвым на Голгофе, а все царства земли – подчиненными Антихристу, погруженными в глубочайшую тьму, которая будет предшествовать заре возвращения Христа.

Итак, это должно было произойти: последняя великая битва мира. Неудивительно, что предсказания Мефодия привлекли внимание даже в императорских кругах. Пусть они были зловещими и несдержанными, они могли предложить императору, находящемуся в тяжёлом положении, именно то, что святой Иоанн в Откровении так знаменательно утаил: заверение в том, что Римская империя сохранит свою милость небес до самого конца дней. Ещё более лестно, что

Смерть последнего императора ускорила конец света. Разве не это подразумевал Святой Павел, говоря о том, что Рим «сдерживает» Антихриста? Как бы ни сокращалась власть, управляемая из Константинополя, её правители отчаянно нуждались в вере в то, что он остаётся средоточием Божьих замыслов для вселенной. То, что в более благополучные времена принималось как должное, теперь цеплялось с мрачной решимостью: убеждение, что быть христианином – то же самое, что быть римлянином.

Потомство, словно в насмешку над претензиями Константина, окрестило империю, которой он правил с момента своего основания, «Византией», но сами «византийцы» никогда не применяли к ней это название. Даже когда латынь, древний язык цезарей, постепенно исчезла из императорских канцелярий, затем из судов и, наконец, из чеканки монет, граждане Константинополя продолжали называть себя римлянами – пусть и на родном греческом. Здесь не было никакого модного антиквариата. Скорее, щепетильность, с которой византийцы, «ромеи», охраняли свое имя, проникала в самую суть их самовосприятия. Она давала им уверенность в том, что у них есть будущее, а не только прошлое. Ревностное отношение к традициям было именно тем, что отличало их как избранный народ. Короче говоря, она служила определению их завета с Богом.

Город Бога

Правда, отождествление христианского мира с империей не обходилось без проблем. Некоторая неловкость возникала всякий раз, когда ромеям приходилось иметь дело с христианами за пределами своих границ. Имперские юристы изначально сфабриковали оптимистическую формулировку, согласно которой все бывшие провинции Рима, от Британии до самых дальних уголков Испании, оставались подданными императора. В первые дни своего основания некоторые варварские королевства, основанные на Западе, вполне довольствовались этой фикцией, и даже те, кто не был согласен, иногда льстили, принимая определённые знаки подчинения. В конце концов, безделушки и титулы от римского императора никогда не были предметом пренебрежения.

Например, в 507 году н. э. союз германских племён, известных под общим названием франки, язычники, метавшие топоры и захватившие большую часть Северной Галлии, одержал великую победу, которая распространила их влияние на юг вплоть до Средиземноморья, и византийские агенты, поспешив поздравить их, наградили их короля Хлодвига звучным, хотя и совершенно пустым, титулом консула. Год спустя, и

Хлодвиг проявил себя ещё более ревностным сторонником имперских дел, приняв крещение. Какую именно роль послы из Константинополя могли сыграть в этом решении, мы не знаем; но это, несомненно, показалось им многообещающим событием. Ведь, по их собственным представлениям, быть христианином означало быть римлянином.

Однако не в глазах франков. Хотя народ Хлодвига бросился вслед за своим королём в воды крещения, и хотя столетие спустя миссионеры, отправленные из Рима, начали убеждать язычников-англичан преклонить шеи перед Христом, эти обращения не подразумевали никакого подчинения смертной власти. На самом деле, как раз наоборот. Короли, принимавшие крещение, делали это прежде всего для того, чтобы заручиться поддержкой устрашающе могущественного бога в своих собственных целях: так, например, Хлодвиг, как символ своего новообретённого христианского статуса, стал носить «спасительный боевой шлем». Сама мысль о том, чтобы терпеть земного повелителя, была для такого человека анафемой. Ни Хлодвиг, ни его преемники не желали видеть возрождение мировой империи.

И уже к VII веку воспоминания о Риме на Западе канули в Лету. Римские здания, огромные, всё ещё возвышающиеся над полями, заросшими кустарником, болотами или лесами, над теснящимися хижинами крестьян, давно освободившихся от императорских поборов, а может быть, даже обрамляя высокий дом вождя и его пирующих воинов, продолжали возвышаться на фоне неба.