Подобные аргументы — о том, что люди действительно были охвачены ожиданием конца дней в преддверии Тысячелетнего царства, что это вселяло в них судорожную смесь страха и надежды и что это достигло кульминации в тысячелетнюю годовщину Воскресения, — за последние пару десятилетий перестали считаться такими уж ересями, какими они были раньше.

У медиевистов, как и у всех остальных, есть свои модные тенденции, и споры об апокалиптическом характере 1000 года в последнее время достигли пика популярности. Несомненно, как отмечают критики, эта полемика во многом обусловлена временем: вряд ли можно назвать совпадением, что она так резко обострилась в годы, непосредственно предшествовавшие и последовавшие за 2000 годом. Однако это не опровергает её. Историки неизбежно будут черпать знания из времени, в котором они работают. Пережить смену тысячелетия — это шанс, который выпадает не каждый день. Что же может быть более разрушительным, чем закрывать глаза на перспективы, которые может предоставить такой уникальный опыт?

Конечно, было бы тщеславно с моей стороны отрицать, что это исследование первого христианского тысячелетия не было, в какой-то степени, вдохновлено размышлениями о втором. В частности, оно было основано на зарождающемся осознании того, что переход в осознанно новую эру не является чем-то само собой разумеющимся.

Всё именно так я себе и представлял. Как бы я ни нервничал в моменты суеверия или антиутопии, ожидая, что принесёт переход из 1999 в 2000 год, я смутно предполагал, что мир третьего тысячелетия будет ярче, оптимистичнее — даже моложе. Но этого не произошло.

Помню, когда я был подростком и жил в тени Холодной войны, я молился, чтобы дожить до XXI века и увидеть весь мир вместе со мной; но теперь, перешагнув этот порог и глядя в будущее, я обнаруживаю, что гораздо лучше, чем когда-либо прежде, осознаю, насколько бесконечно и ужасающе тянется время и насколько малым, по сравнению с ним, окажется срок существования человечества. «Сама Земля, возможно, и выживет, но не люди справятся с палящим солнцем нашей планеты; и даже, возможно, с истощением ресурсов Земли». Так писал Мартин Рис, британский королевский астроном, в иеремиаде с бодрым названием « Наш последний век: будет ли …» Выживет ли цивилизация в XXI веке?==

, отнюдь не вдохновлённая какими-либо настроениями конца века , была написана сразу после наступления нового тысячелетия; и с момента её публикации в 2003 году пессимистические настроения среди ведущих учёных, похоже, не стали менее выраженными. Когда Джеймс Лавлок, знаменитый эколог, впервые прочитал книгу Риса, он воспринял её «не более чем дружескими размышлениями, не вызывающими беспокойства». Прошло всего три года, и он мрачно признался в своей книге «… Месть Геи: «Я так ошибался». Учитывая нынешнее состояние тревоги по поводу глобального потепления, даже люди, не знакомые с леденящим кровь тезисом Лавлока о том, что мир находится на грани того, чтобы стать практически непригодным для жизни, должны без труда догадаться, что побудило его к резкой смене позиции. «Наше будущее, — написал он как-то запоминающимся, хотя и пугающим тоном, — похоже на будущее пассажиров небольшой прогулочной лодки, тихо плывущих над Ниагарским водопадом, не подозревая, что двигатели вот-вот откажут». А какова же оценка Лавлока относительно того, когда именно изменение климата доведёт нас до крайности?

В течение двадцати-тридцати лет: где-то в районе, скажем, 2033 года.

Более тысячи лет назад святой настоятель использовал очень похожую метафору. Он предупреждал, что сосуд, несущий в себе греховное человечество, будет окружен всеми

вокруг надвигающейся штормовой волной: «нам угрожают опасные времена, и миру грозит конец». То, что аббат оказался неправ, не дает нам никаких гарантий, что Джеймс Лавлок и его коллеги-пророки пагубного изменения климата также обязательно неправы: ведь наука, без сомнения, может предложить более надежное руководство к будущему, чем Библия, как правило, делала на протяжении многих лет. Хотя капризные христиане X и XI веков могут казаться нам далекими, и далекими от всех их предположений и ожиданий, мы на Западе никогда не бываем более узнаваемы в качестве их потомков, чем когда размышляем, не приведут ли наши грехи к нашей гибели. Огромный диапазон мнений о глобальном потеплении, от тех, кто, как Лавлок, боится худшего, до тех, кто полностью его отрицает; зрелище встревоженных и ответственных людей, совершенно убежденных в том, что планета действительно нагревается, тем не менее заправляющих свои машины, прогревающих свои дома и покупающих дешевые авиабилеты; широко распространенное народное предположение, часто зачаточное, но от этого не менее искреннее, что что-то, каким-то образом, должно быть Готово: вот, пожалуй, отражения, которые действительно мерцают и искажаются в далёком зеркале. Конечно, ощущение стояния на пороге новой эпохи (читатель, возможно, улыбнётся) не было бесполезным для историка первого тысячелетия.

Ощущение наступления новой эпохи всегда будет способствовать сосредоточению ума. Оставить позади знаменательную годовщину – значит стать более чувствительным к самому процессу перемен. Именно так, мне кажется, и произошло: беспокойство по поводу глобального потепления, несмотря на многолетние свидетельства его существования, только усилилось с наступлением нового тысячелетия. То же самое можно сказать и о тревоге по поводу других глубоко укоренившихся тенденций: например, роста напряжённости между исламом и Западом или усиления влияния Китая.

Точно так же, утверждает эта книга, в 1030-х годах мужчины и женщины, ощущавшие себя перешедшими из одного временного порядка в другой, не могли не осознать внезапно, насколько странным и пугающим казалось им будущее. Долгое время представление о конце света, о пришествии Христа и о том, что новый Иерусалим спустится с небес, служило своего рода ответом.

Разочаровавшись в своих ожиданиях, христиане Западной Европы обнаружили, что у них не осталось иного выбора, кроме как прийти к решению, порожденному их собственным неугомонностью и изобретательностью: взяться за героическую задачу самостоятельного построения небесного Иерусалима на земле.

История о том, как они приступили к этому делу, и о том, как среди всех потрясений того времени возникло новое общество и новый христианский мир, столь же примечательна и знаменательна, как и любая другая история, и неизбежно должна обладать определённым эпическим размахом. В конце концов, революция, подобная той, что произошла в XI веке, может быть по-настоящему понята только в контексте того порядка, который она сменила. Поэтому повествование этой книги уходит далеко в прошлое: к самым истокам идеала христианской империи. Читатель совершит путешествие, охватывающее как крушение Pax Romana, так и многовековые попытки его возродить; прочтет о континенте, опустошённом вторжениями, социальным крахом и этикой «крышевания»; проследит за возникновением рыцарства, зарождением ереси и возведением первых замков; проследит за деяниями халифов, викингов, морских королей и аббатов.

Но прежде всего, эта книга о том, как предчувствие конца света привело к новому началу: ведь с нашей точки зрения, дорога к современности чётко тянется от первого тысячелетия и далее, отмеченная, конечно, резкими поворотами и сменами, но не разорванная какой-либо тотальной катастрофой, подобной той, что отделяет тысячелетний год от античности. Хотя иногда это может показаться тревожным, монахов, воинов и рабов одиннадцатого века можно считать нашими прямыми предками, в отличие от народов более ранних эпох. Короче говоря, тысячелетие – это едва ли не самая значимая отправная точка в западной истории: начало путешествия, которое, возможно, в конечном счёте, прервёт только настоящий апокалипсис.

Европа в 1000 году

«Но то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день».

Петр 3.8

Вера — это Европа. А Европа — это Вера.

Хилер Беллок

OceanofPDF.com

1

ВОЗВРАЩЕНИЕ КОРОЛЯ

Вавилонская блудница

«Всё это дам Тебе, — сказал сатана, показывая Иисусу царства мира, — если ты, пав, поклонишься мне». Но Иисус, презрев царскую власть, отверг искушение. И сатана, посрамлённый, удалился в великом смятении; и ангелы пришли и служили Сыну Человеческому. По крайней мере, так рассказывали его последователи.

У царств, показанных Иисусу, уже был один владыка: кесарь. Монарх города, поглотившего всю землю, растоптавшего её и раздробившего на куски, «чрезвычайно ужасный», он управлял судьбами миллионов из своего дворца на Палатинском холме в Риме. Иисус родился и жил лишь одним из бесчисленных своих подданных. Правление, провозглашённое

«Помазанник», «Христос», однако, был не от мира сего. Императоры и их легионы не имели власти захватить его. Царство Небесное было обещано милостивым, кротким, бедным. «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». И Иисус — даже перед лицом смерти — делал то, что проповедовал. Когда стража была послана арестовать его, его главный ученик, Пётр, «камень», на котором, согласно пророчеству, будет построена сама Церковь, попытался защитить своего учителя; но Иисус, исцелив раненого в завязавшейся драке, приказал Петру сложить оружие. «Ибо все, взявшие меч, — предупредил Он, — мечом погибнут». Иисуса, приведённого к римскому правителю, не было ни слова жалобы, когда его приговорили к смерти как врага кесаря. Римские солдаты охраняли Его, пока Он нёс свой крест по улицам Иерусалима к месту казни, Голгофе, Лобному месту. Римские гвозди вбивали Ему в руки и ноги. Остриё римского копья вонзилось Ему в бок.

В последующие годы и десятилетия ученики Христа, заявляя миру, что их учитель восстал из гроба, бросив вызов сатане и всем узам смерти, неудивительно, что они считали империю кесарей

Чудовищность. Пётр, избравший проповедь Евангелия в самой пасти зверя, назвал Рим «Вавилоном»; и именно там он, как и его учитель, в конце концов, принял смерть на распятии. Другие христиане, арестованные в столице, были одеты в звериные шкуры и растерзаны собаками, или же сожжены, чтобы служить факелами в императорских садах. Примерно через шестьдесят лет после того, как Христос покинул своих учеников, ученику по имени Иоанн было дано откровение о Его возвращении – видение конца времён, в котором Рим явился в виде блудницы, «упоённой кровью святых и кровью мучеников», восседающей на багряном звере, украшенной пурпуром и золотом –

«и на челе ее было написано тайное имя: «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным». Однако, как бы велика она ни была, судьба блудницы была неизбежна. Рим падет, и смертельные знамения постигнут человечество, и сатана, «дракон, древний змей», избежит своей темницы, пока наконец, в последний час расплаты, Христос не придет снова, и весь мир не будет судим, а сатана и его последователи будут осуждены на огненную яму. И ангел, тот самый, который показал Иоанну откровение, предупредил его не запечатывать слова пророчества, дарованного ему: «Ибо близок час».

Но годы шли, а Христос не возвращался. Время закрыло глаза последнему человеку, видевшему Его живым. Его последователи, которым было отказано во Втором пришествии, были вынуждены приспосабливаться к настоящему, где всё ещё правил кесарь. Блудница или нет, Рим даровал им, как и всем своим подданным, плоды своего всемирного порядка. По всей империи распространялись и процветали общины христиан. Постепенно, шаг за шагом, была установлена иерархия, способная управлять этими молодыми церквями, подобно тому, как Иисус поручил Петру быть пастырем Его овец, так и общины вверяли себя «надзирателям» – «епископам». Таких людей называли «паппас» : ласковое греческое слово, означающее «отец». Погруженные в повседневные заботы своих епископств, такие люди вряд ли могли позволить себе поставить всю свою веру на карту экстравагантных видений апокалипсиса. Хотя они продолжали страстно надеяться увидеть возвращение Христа во славе, на них также лежала ответственность заботиться о своей пастве в настоящем. Многие осознали, что, как и любой язычник, у них были веские основания ценить мир . Романо.

В Священном Писании также не было полного отсутствия обоснований для такой точки зрения.

Святой Павел, хотя и принял мученическую смерть в Риме, как и Святой Петр, советовал

Церковь перед казнью утверждала, что структуры управления, даже в самой языческой империи, были «учреждены Богом».

Действительно, многих исследователей апостола поражало, что цезари играли в его видении конца дней более чем второстепенную роль. В то время как святой Иоанн изображал Рим сообщником Зверя, этого демона в человеческом облике, которому было суждено, незадолго до возвращения Христа, установить тиранию всеобщего зла, соблазняя мужчин и женщин повсюду посредством впечатляющих чудес, леденя их души и затмевая Церковь потоками крови, Павел, по-видимому, представлял империю как полную противоположность: единственный оплот, способный «сдержать» Антихриста. Однако такое толкование не полностью проясняло двойственность, с которой большинство христиан всё ещё относилось к Риму и перспективе его падения: ибо если правление Антихриста само собой разумеется должно было вызывать страх, то его также можно было приветствовать как возвещение о возвращении Христа. «О том же часе, — как наставлял Своих учеников Сам Иисус, — никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, а только Отец». А раз так, заключили многие отцы Церкви, то вряд ли можно считать грехом молиться за Римскую империю.

Ибо, хотя они и надеялись на искупление, даже самые преданные христиане все равно оставались грешниками, падшими и созданными из праха. Пока на руинах старого неба и новой земли не воздвигнутся новые небеса и новая земля, и новый Иерусалим не снизойдет «с небес от Бога», Церкви не оставалось ничего иного, кроме как приспособиться к власти мирской. Законы по-прежнему требовалось соблюдать, города – управлять, порядок – поддерживать. Врагов этого порядка, таящихся в сырых и далеких лесах или среди песков безжалостных пустынь, по-прежнему нужно было держать в страхе. К началу четвертого века христианской эры последователи Князя Мира встречались даже среди воинов Цезаря. Последующие века сохранят память о Маврикии, египетском полководце, служившем в небольшом городке Агаунум в Альпах, который командовал легионом, полностью состоящим из верующих. Получив приказ предать мечу деревню невинных собратьев-христиан, он отказался. И все же, как сам Маврикий ясно дал понять разгневанному императору, он не нашел бы в приказе атаковать врагов-язычников повода для мятежа.