И, конечно же, знание этого и убеждение в том, что монахи Клюни и связанных с ним монастырей действительно достойны охранять небесное, во многом притупили жало ереси. И всё же, за стенами

В монастырях основная масса христиан оставалась нервозной и беспокойной – и всё же жаждала большего. Мирные соборы, на которых особым развлечением было вынесение мощей, привили им вкус к таинственности и зрелищам; и, несмотря на всё своё восхищение уединённой святостью монахов, они не желали держать всё святое под замком. Для большинства людей, придавленных суровостью и однообразием жизни, возможность отправиться в путешествие к знаменитой святыне, увидеть мощи святого и, возможно, стать свидетелем чуда, стала поистине драгоценной.

Так, в первые десятилетия нового тысячелетия дороги всё больше заполнялись паломниками, и многие из них, за редким исключением, были крестьянами. В мире, где большинство людей и не думали поднять взгляд выше ближайшей горы, это было ещё одним чудом – и отнюдь не самым тревожным. Женщины, в частности, обнаружив, что они и их семьи внезапно брошены, часто обвиняли своих мужей в том, что они отправляются в паломничество из «тщетного любопытства, а не из преданности религии».

И всё же им следовало следить за языком. Святые не жаловали мегер. Например, женщина в Нормандии, которая осмелилась уговаривать мужа остаться дома и накормить семью, вместо того чтобы посетить местную святыню, обнаружила, что «её богохульный рот, орган, которым она бесстыдно изрыгала оскорбительные слова против Бога и мужа, вытянулся, искажённо и деформирован, так что он оказался прикреплён к обоим её ушам». Наказание, без сомнения, было подходящим; и всё же, по правде говоря, нашлось немало монахов, которые не согласились бы с её критикой. Всё более вульгарный характер паломников, приходящих к их святыням, не остался незамеченным. Особенно возмущала тенденция крестьян разбивать лагеря в церквях и не спать всю ночь, рассказывая грубые анекдоты. Некоторые монахи, доведённые до безумия их «отвратительными криками и неуправляемым пением», заходили так далеко, что запирали их.

Однако всякий раз, когда это происходило, сами святые неизменно выражали своё неодобрение, чудесным образом открывая двери. Этот урок, что неудивительно, быстро усвоили большинство монастырей. Пусть крестьяне и были неотесанными, но святыня, способная обуздать их несомненный пыл и их стремление к чудесам, была святыней с будущим. Поэтому монастыри всё больше и больше, вместо того чтобы отпугивать массы, стремились привлекать их всё больше и больше. В то время как когда-то было запрещено беспокоить

Мощи святых, теперь, после мирных соборов, монахи начали отправлять свои мощи в путешествие под звон цимбал, громогласные гимны и мерцание факелов. Иногда, если имущество соседнего дома того стоило, они могли устроить обмен.

Иногда, если они чувствовали, что их собственная находка недостаточна, они могли попытаться её усовершенствовать. Самый дерзкий пример произошёл в Аквитании, когда монахи доселе малоизвестного монастыря Сен-Жан-д’Анжели внезапно объявили о поистине сенсационном открытии: голове Иоанна Крестителя. Как именно она оказалась там, погребённой в таинственной каменной пирамиде, так и не было до конца объяснено. Энтузиазм паломников, которые вскоре спустились в монастырь, заполнив узкие лестницы в своём волнении, проталкиваясь и расталкивая всех, чтобы спуститься в святилище, гарантировал, что этого не произойдёт. Даже сам король Роберт, совершая редкую поездку на юг и опасаясь Судного дня, пришёл почтить её. Неудивительно, что монахи других монастырей, желая принять участие в этом, начали рыться в своих склепах. Однако вскоре были сделаны и более впечатляющие находки. Подобные открытия, случившиеся всего за несколько лет до тысячелетнего юбилея Страстей Христовых, значительно усилили настроение лихорадочного ожидания.

«Ибо мощи словно ждали светлого воскресения и теперь, наконец, по Божьему соизволению, предстали взорам верующих. Несомненно, они принесли великое утешение многим людям».

Но, однако, не всем. Иногда, сквозь возбуждённый гомон паломников, можно было услышать мрачное бормотание о идолопоклонстве. Еретики, презирая то, что они считали церковным лицемерием, наотрез отказывались уважать «честь святых Божиих». В результате монахам, желавшим повысить известность своих реликвий, приходилось действовать осторожно. Они не могли позволить себе слишком бесстыдно испытывать судьбу. Толпа, почувствовавшая, что их обманывают, вполне могла разозлиться. Ничто не иллюстрировало это лучше, чем чрезмерно амбициозная попытка саморекламы монастыря в Лиможе. Тамошние монахи, вместо того чтобы раздобыть новые реликвии, предпочли прославить святого, чьи мощи им уже принадлежали. Осенью 1028 года было торжественно объявлено, что святой Марциал, а не тот малоизвестный миссионер, за которого все его принимали ранее, на самом деле был одним из первых апостолов: племянником святого Петра, ни больше ни меньше. Хотя это утверждение казалось совершенно невероятным, оно, тем не менее, нашло себе весомого сторонника: ведущего историка Аквитании, самого Адемара. В течение восьми месяцев, вновь демонстрируя свой неподражаемый талант к слиянию

Совмещая свою эрудицию с преднамеренными искажениями, знаменитый учёный собрал впечатляющее количество трудов, призванных доказать, что святой Марциал действительно был апостолом. Наконец, 3 августа 1029 года наступил роковой день, когда весь поход должен был быть официально благословлён на специальной службе в Лиможском соборе.

Адемар, купаясь в лучах своего достижения, даже пригласил родителей прийти и стать свидетелями его славного часа. К сожалению, он не учел скептицизма неожиданного гостя: конкурирующего учёного, итальянца из Ломбардии по имени Бенедикт. Ещё до начала службы ломбардец яростно осудил всю эту мешанину, назвав её безобразием, а самого Адемара – мошенником. Жители Лиможа, вместо того чтобы поддержать кампанию за провозглашение своего святого покровителя апостолом, тут же выступили против неё. Когда в панике Адемар, поспешивший с богослужения, чтобы публично выступить против Бенедикта, попытался настоять на своём, его закричали. Позже вечером того же дня, в самом монастыре, два учёных снова столкнулись, и снова Адемар был разгромлен. На следующее утро, униженный до такой степени, что уже не было никакой надежды на выздоровление, он уступил поле битвы победителю и, сгорая от стыда, покинул Лимож, потеряв репутацию.

Но всё же, несмотря на всё, он не мог признать своё поражение. Вместо этого, в течение следующих трёх лет Адемар упорно отстаивал свою потерпевшую крах позицию. Мистификация громоздилась на мистификации, подделка на подделке. Всё, что он писал в нарастающем безумии своей горечи, преследовало единственную цель: доказать, что святой Марциал действительно был спутником Христа. Адемар, тот самый монах, который в юности стоял, заворожённый видением своего распятого Господа, теперь стремился, с феноменальной, но извращённой демонстрацией учёности, представить себя в мире, в котором жил Иисус-человек. Это, без сомнения, было безумием; и всё же, если это так, то оно разделялось с множеством людей за пределами его монастыря, когда наконец наступили 1030-е годы. До тысячелетия Страстей Христовых оставалось всего три года, и с её приближением «явилось множество чудес». И величайшим из них, чудом, которое, казалось, «не предвещало ничего иного, как пришествие проклятого Антихриста, чье появление, согласно божественному свидетельству, ожидается в конце света», было решение беспрецедентного количества людей отправиться в великое паломничество, не к своей местной святыне, не в Сантьяго, даже не в Рим, а в тот самый город, в котором ступали благословенные стопы

где ступал их Спаситель, где Его распяли на кресте и где Он воскрес из мертвых: в Иерусалиме.

Эта огромная волна нарастала уже несколько десятилетий. Хотя изначально лишь немногие путешественники с Запада были готовы совершить долгое и трудное путешествие в Святую Землю, в годы, предшествовавшие тысячелетию, наблюдался поразительный всплеск паломников, отправлявшихся в Иерусалим. Большинство из них, как, например, почтенный эксперт по последним дням Адсо из Монтье-ан-Дера, были знатными и богатыми людьми, вполне способными позволить себе место на корабле. Более того, даже знатные князья совершали такие путешествия. Фульк Нерра, например, в свободное от террора соседей время, в итоге посетил Иерусалим не менее четырёх раз. Его второе путешествие, совершённое в 1009 году, было самым героическим из всех: едва он добрался до Храма Гроба Господня, как оказался втянут в ужасы его осквернения. С присущим ему хвастовством, он даже сумел отколоть фрагмент гробницы Христа и с торжествующим благочестием доставить его обратно в Анжу. Это внушительное достижение упрочило его репутацию почти легендарной фигуры. Однако даже Фульк был затмён масштабом человеческого прилива, вдохновлённого тысячелетием Страстей Христовых, – огромного потока мужчин и женщин, которые не обязательно были дворянами, аббатами или епископами, но людьми несравненно более скромного происхождения: «бесчисленное множество, собравшееся со всего света, большее, чем кто-либо прежде мог надеяться увидеть».

И среди них был Адемар. Побеждённый, озлобленный и, несомненно, терзаемый угрызениями совести, он был побеждён, и ничто не удерживало его в Аквитании.

Покинув свой монастырь в конце 1032 года, он сначала отправился в Лимож, где поместил свои подделки в библиотеку Святого Марциала: досье было настолько подробным и убедительным, что через несколько десятилетий оно убедило всех в его правоте и принесло ему посмертную победу над всеми его критиками. Сделав это, Адемар вернулся на открытую дорогу, присоединившись к толпам других кающихся, которые также направлялись на восток. Большинство из них не сели на корабль, чтобы отправиться в Святую Землю, как это было принято издавна; ведь с наступлением Тысячелетия и обращением венгров в христианство стало возможным проделать весь путь по суше. Правда, и сама Венгрия не была лишена опасностей: один монах из Регенсбурга, путешествуя по её равнинам в начале 1030-х годов, был поражен, увидев дракона, угрожающе парящего над головой, «его пернатая голова была высотой с гору, а тело…»

«Покрытые чешуёй, словно железные щиты». Но подобные чудовища не были пределом опасностей, с которыми паломнику приходилось сталкиваться: за Венгрией их ждали коварные греки, назойливые сарацины и вороватые бедуины. Однако именно в тяготах паломничества и заключалась его истинная ценность, и Адемар, наконец прибыв к вратам Святого города в роковой 1033 год, мог лишь надеяться, что доказал свою состоятельность и станет свидетелем всех чудес, которые вскоре должны были открыться.

Однако небеса оставались решительно пустыми. Антихрист так и не появился.

Конец света откладывался, и все паломники, собравшиеся в таком огромном количестве на Масличной горе, напрасно ждали возвращения своего Спасителя.

Вскоре, когда наступил 1033 год, большинство из них отправились обратно домой.

Но не все. Были и такие, кто, то ли от преизбытка «неописуемой радости», как провозглашали благочестивые, то ли от отчаяния, никогда не покидал Иерусалим – разве что на небеса. И Адемар был одним из них. Он умер в 1034 году. «Приди, вечный Царь, – молил он в молитве, которая, вероятно, была последним, что он написал, – приди и сохрани царство Твое, нашу жертву, наше священство. Приди, Господь, правитель; приди и исторгни народы из заблуждения. Приди, Господь, Спаситель мира».

Но Господь не пришёл. И падший мир продолжал свой путь.

Дальше будет только лучше

Были и те, кто почувствовал облегчение. Даже по меркам предыдущих десятилетий годы, предшествовавшие тысячелетию Страстей Христовых, были ужасными: определённо, они могли дать представление о том, что пришествие Антихриста могло бы означать для мира. Дожди лили не переставая,

Голод был всеобщим, ходили слухи и о каннибализме. В бургундском городе Турню, как говорили, на рынке открыто продавали готовое человеческое мясо. В Клюни зернохранилища стояли пустыми; и Одило, чтобы собрать деньги для голодающих, был вынужден продать некоторые из самых знаменитых сокровищ монастыря, включая даже инкрустированную драгоценными камнями державу, подаренную ему императором Генрихом II. Только волки и кастеляны, охотившиеся на разоренных бедняков, наживались на ужасах того времени. Однако чудесным образом с наступлением 1033 года всё, казалось, улучшилось. Рудольф Глабер, как всегда усердно отслеживавший прикосновение Божьего перста к миру, заметил из своего монастыря, как внезапно прекратились сильные ливни. Вместо этого «счастливый лик неба сиял и обдувал лёгкие ветерки, и с безмятежностью возвещал о великодушии Творца. Вся поверхность земли начала процветать. Урожаи обещали быть великолепными. Нужда прекратилась».

Или так восторженно говорил Глабр. По правде говоря, его внезапный прилив оптимизма был, пожалуй, не менее неуравновешенным, чем его прежняя одержимость ужасающими предзнаменованиями гибели. Небеса, возможно, и прояснились, но на земле всё ещё царили насилие, беззаконие и угнетение. Для тех, кто воображал, что потрясения века могут означать неминуемость конца света, и кто усердно трудился в ожидании их пришествия, отсутствие Нового Иерусалима едва ли могло считаться поводом для безудержной радости. Всколыхнулись глубокие и отчаянные чувства. Кающиеся, отправляющиеся в Святую Землю, толпы, стекающиеся на мирные соборы, еретики, удаляющиеся в леса: все осмеливались надеяться увидеть Христа, сходящего во славе Своей и восстанавливающего мир.

Теперь эта надежда угасла. Среди бедняков, без сомнения, чьё тоска по царствованию святых Церковь стремилась не только смягчить, но и организовать, чувство разочарования было особенно опустошительным. Даже Глабр не мог не заметить, как, несмотря на солнечную погоду, угроза рыцарского насилия, пожалуй, лишь усилилась. «Подобно псам, возвращающимся к своей блевотине, или свиньям, валяющимся в своей грязи», кастеляны не отказались от своей тяги к грабежу, несмотря на принесённые ими благочестивые клятвы. Тысячелетие прошло, а земной порядок, согласно которому сильные ставились выше слабых, не исчез. И всё же, стоя на своём скалистом выступе, замок продолжал опускаться.