Это были, безусловно, жёсткие меры, и, тем не менее, аль-Хаким, несомненно, настаивал бы на их оправданности, учитывая неспокойный характер того времени. Если бы было правдой, как, по-видимому, искренне верил сам халиф, надвигались серьёзные потрясения в мировых делах, то, очевидно, не было бы оправданий для отсрочки очищения Дома Ислама. Однако собаки и женщины были наименьшей из проблем халифа. Другие угрозы были несравненно более тревожными. Египет, даже по сравнению с аль-Андалусом, всё ещё кишел христианами и иудеями. Фатимиды, не довольствуясь вымогательством налогов с них, как предписывал Пророк, также с годами извлекали щедрую выгоду из дани, которую им давало их знание. В результате зимми стали заполнять халифские министерства – и халифские спальни. Даже мать самого аль-Хакима была христианкой. Чем это могло показаться благочестивым мусульманам Египта, как не позором и богохульством?

Действительно, всего за год до восшествия на престол аль-Хакима, в 995 году, кровавый знак их обиды был подан будущему халифу, когда толпа неистовствовала и убила более сотни христиан в ходе одного погрома.

Маркер, который аль-Хаким, как показало время, хорошо отметил.

Возможно, он был сыном христианина, но даже в одиннадцатилетнем возрасте, унаследовав трон во время похода против неверных в Константинополе, он считал себя неумолимо обречённым доказать крах веры своей матери. По мере того, как его правление шло в гору, зимми, некогда купавшиеся в лучах халифской милости, всё чаще подвергались унижениям и притеснениям. Христианам и иудеям запрещалось появляться на публике без отличительных чёрных тюрбанов. В качестве ещё одного усложнения христиан обязали вешать на шею кресты, а иудеев – тяжёлые деревянные чурбаны. Им также было запрещено нанимать мусульман на работу – мера, которая немедленно привела к банкротству большинства предприятий зимми . Однако некоторые потеряли больше, чем заработали. В 1009 году, на заре пятого века ислама, множество немусульманских чиновников имперской бюрократии были забиты до смерти, а их трупы скормлены немногим оставшимся в Каире собакам. Других, под угрозой пыток, заставили принять ислам. Однако даже эти злодеяния, по мнению ужаснувшихся христиан халифа, не были самыми шокирующими преступлениями их господина. В конце концов, святотатство было хуже убийства или угнетения, а аль-Хаким как раз и держал в своих руках самую святую из их святынь.

Иерусалим, где умер и был похоронен Иисус, при Фатимидах оставался преимущественно городом зимми . Правда, ещё в первом веке Исламской империи, когда Омейяды правили единым халифатом, на месте разрушенного иудейского храма были построены мечеть и величественный купол: властные символы мусульманского господства. Тем не менее, как ворчал один из местных жителей, часто посещавший эти места: «Повсюду господствуют иудеи и христиане, а в мечетях нет ни общин, ни собраний учёных».

Одним из печальных последствий этого, как мусульманам нравилось верить, был ужасающий уровень гигиены в общественных банях: «Нигде вы не найдёте ничего грязнее». Другим, ещё более удручающим, была явная демонстрация ритуалов зимми в Иерусалиме . Например, евреи, лишившись своего древнего святилища на Храмовой горе, перенесли место публичной молитвы в

Масличная гора, прямо напротив долины, напротив самой знаменитой мечети города; но даже евреи выглядели в мусульманских обликах менее оскорбительно, чем христиане. Прошло почти семь веков с тех пор, как император Константин, прибыв в Иерусалим, приказал построить величественную базилику на месте гробницы Христа; и она всё ещё стояла там, Храм Гроба Господня, место такой благоговейной и сияющей святости, что во всём христианском мире, даже в Риме, не было ничего, что могло бы сравниться с ней. Для христиан «со всего лица земли», как на Западе, так и на Востоке, она была просто несравненной: «сердцем земли».

Но для аль-Хакима это было постоянной провокацией. Планы по его разрушению впервые были составлены в конце 1007 года[] – через год после того, как звезда исключительной яркости, внезапно вспыхнувшая в созвездии Скорпиона, убедила халифа в том, что его действительно коснулось божественное. Тем не менее, даже когда его рабочие были готовы, аль-Хаким не собирался торопиться.

Разумеется, как и подобает будущему хранителю конца света, он понимал, что время играет решающую роль. Только в 1009 году – 400 году мусульманского календаря – бригады по сносу наконец приступили к работе. «Церковь навозной кучи», как мусульмане презрительно называли великую базилику Константина, сначала лишили всех сокровищ и убранства, а затем, до самого основания, разобрали по кирпичику. Сама гробница Христа была изрыта и

«подверглась чудовищному пожару». Всё великолепие церкви было методично уничтожено и превратилось в пыль.

Говорят, что во всех мечетях возносились продолжительные молитвы радости, а восхваления халифа были беспримерны и расточительны.

Тем временем, по мере того как вести о содеянном распространялись за пределы Халифата и вглубь христианского мира, слухи, охватившие потрясённых христиан Запада, становились всё более запутанными и пугающими. Некоторые утверждали, довольно нелепо, что всё это безобразие было спланировано орлеанскими евреями, которые отправили аль-Хакиму письма, поощряя его к осквернению. Другие называли халифа царём Вавилона, который в древности разрушил храм царя Соломона.

Другие отмечали, как небеса выразили свое отвращение к святотатству, нахмурившись на мир и наслав на человечество «жестокие засушливые периоды,

очень много дождей, много эпидемий, сильный голод и многочисленные неудачи солнца и луны» — и сделали свои собственные выводы.

И когда они посмотрели на небо, они обняли свои души и задались вопросом, что же должно делать грешное человечество в век, отмеченный такими чудесами.

Иисус плакал

К 1010 году вести о разрушении Гроба Господня достигли Аквитании. В то время как юг Франции сотрясали широкомасштабные беспорядки и насилие, ударная волна прокатилась по герцогству с особой силой. В одном городе эта новость вызвала почти личное чувство ужаса: ведь Лимож, древнее и процветающее поселение в самом сердце Франции, гордился наличием собственного Гроба Господня. Святой Марциал, хотя и не равнялся по значению с такими апостолами, как Петр и Иаков, тем не менее, пользовался большим уважением у местных жителей: ведь ещё в третьем веке христианской эры он первым принёс Евангелие в Аквитанию. Его гробница, находящаяся глубоко в крипте монастыря, носившего его имя, широко почиталась как источник ужасной силы. В 994 году, во время новаторского мирного собора, одного лишь переноса останков святого на близлежащий холм было достаточно, чтобы вызвать землетрясение. Когда огромная толпа стонала и содрогалась при виде реликвий, страшная язва «невидимого огня» покинула Лимож, и герцог со всеми его сеньорами вместе поклялись заключить «пакт мира и справедливости». В последующие годы чудеса продолжали совершаться на гробнице святого Марциала.

Паломники стекались сюда в невообразимых количествах. С наступлением нового тысячелетия погода становилась всё более капризной, поражая регион волнами жары, проливными дождями и странными чудесами, творящимися на небе, жители Лиможа начали возомнить себя избранным народом, назначенным Богом быть свидетелями перелома времён. Более того, в восторженном проявлении нескромности город осмелился возомнить себя чуть ли не новым Иерусалимом. И вот пришла зловещая весть из Святой Земли.

Кошмарные новости, конечно, – и, должно быть, многие в Лиможе в то странное и зловещее лето страдали от бессонных ночей. Однако мы знаем наверняка только об одном: монахе по имени Адемар, двадцатилетнем юноше из хорошей семьи, который…

Незадолго до этого он покинул свой монастырь, чтобы учиться в Сен-Марциале. Гордый и впечатлительный, молодой учёный, по всей видимости, был от природы одиночкой, сочетавшим в себе беспокойный интеллект с настолько бурными эмоциями, что он, по большей части, стремился скрыть их существование. Мы не знаем, насколько сильны были его кошмары в 1010 году; но Адемар записал, как однажды ночью, не в силах заснуть и глядя на небо, он увидел видение, бесконечно более тревожное, чем любой сон. Настолько сокрушительным было зрелище, представшее перед ним той ночью, возвышающееся над Лиможем на фоне сияния ярких звёзд, что он в итоге хранил его в тайне почти двадцать лет. Высоко на южном небе, словно на небесах, он увидел гигантское распятие – и к нему был пригвождён Сам Христос. «И образ Господа, висящего на кресте, проливал великий поток слёз». Адемар, онемев от страха, не мог ничего сделать, глядя на это мучительное видение, и сам разрыдался. «В целом, он видел этот крест и образ Распятого, цвета огня и густой крови, в течение половины ночного часа, пока небо не закрылось. И то, что он увидел, он запечатлел в своём сердце».

И он, конечно, мог бы так поступить. Смысл слёз Спасителя, пролитых реками над Лиможем, едва ли мог не показаться потрясённому монаху ошеломляющим. Прошла почти тысяча лет с тех пор, как Христос плакал над Иерусалимом; и вот, когда Его гробница была осквернена, Он явился на небесах, чтобы снова заплакать. Что же это могло предвещать, как не роковой момент, о котором предупреждал святой Павел, когда Антихрист воцарится на своём престоле и предъявит права на власть над миром? В самом деле, кто мог сказать, что он уже не сделал этого? Разве не разрушив Иерусалимский храм, предав мечу верующих и провозгласив свою божественность, Антихристу было суждено явить себя? Разве князь сарацинов не исполнил все до последней буквы пророчества?

Неудивительно, что, когда над Лиможем сверкали странные затмения, его улицы были охвачены смертоносным зноем, а реки пересыхали, словно опалённые небесным огнём, город охватил ужас. Не нужно было видения плачущего Христа, чтобы ввергнуть горожан в панику и заставить их искать козлов отпущения. Те же порывы слухов, что принесли вести из Святой Земли, донесли до них и шокирующие обвинения против евреев Орлеана. Христиане Лиможа…

боясь, что царство Антихриста действительно пришло, и что его

Возможно, среди них скрывались когорты – уже начавшие возлагать подозрения на евреев своего города. Местный епископ, почувствовав нарастающую паранойю, созвал собор. Адемар, примерно пятнадцать лет спустя, описал, что произошло дальше. В течение месяца несчастных евреев Лиможа запугивали и унижали в ходе того, что смехотворно называлось «дебатами». В конце заседания им было приказано принять христианскую веру. Только трое или четверо смогли это сделать. Остальных, как пишет Адемар, затем изгнали из города.

Это, как нарушение общественных отношений, было, безусловно, новаторским.

– поистине, гром среди ясного неба. Епископы на Западе не имели обыкновения преследовать евреев, а тем более высылать их. Гораздо лучше было бы изобразить возвышенную смесь презрения и безразличия: таково было суждение святого Августина, авторитета, который нелегко было терпеть. Ибо евреи, постановил великий учитель Церкви, несмотря на то, что их руки, несомненно, обагрены кровью Христа, не знали, отправляя Его на распятие, что убивают Сына Божьего; смягчающее обстоятельство, которое христианские короли и епископы с готовностью приняли. Как в землях сарацинов, так и в христианском мире: терпимость прочно укоренилась в эгоизме.

Евреям предлагалась защита и даже особые привилегии, чтобы их таланты могли быть ещё более эффективно использованы. И, конечно же, будь то в качестве придворных чиновников, врачей или ключевых фигур работорговли, они долгое время обеспечивали своим покровителям превосходный доход. Неудивительно, что с годами еврейские общины Франкии становились всё более процветающими и всё более интегрированными. Они не только жили бок о бок со своими нееврейскими соседями, но и, как правило, носили ту же одежду, говорили на том же языке и даже давали своим детям одинаковые имена. Короче говоря, ничто за столетия мирного сосуществования с франками не могло подготовить их к внезапной этнической чистке в Лиможе.

И вполне возможно — и весьма вероятно — что гонения 1010 года были даже более жестокими, чем Адемар мог себе позволить признать.

Позже, когда он решил исправить свой рассказ об обращении с евреями Лиможа, он допустил красноречивую оплошность. «И некоторые», – писал он,

«предпочли перерезать себе горло, чтобы избежать крещения». Похоже, это был настоящий кульминационный момент «дебатов», устроенных в городе епископом. Впрочем, зверства не обязательно ограничивались Лиможем. Рудольф Глабер,

Описывая пароксизмы того лихорадочного года в более пылких выражениях, которые были ему свойственны, он описывал весь христианский мир, охваченный жаждой крови. «В этот раз стало совершенно ясно, что именно злодеяния евреев привели к разрушению Храма», — пояснил он.

«Они стали объектами всеобщей ненависти: их изгоняли из городов, некоторых предали мечу, других утопили в реках, а многие нашли иную смерть; некоторые даже покончили с собой разными способами». Можно подумать, что это чудовищное преувеличение – и не в последнюю очередь потому, что Глабр заключил явной ложью, самодовольным утверждением, что «после того, как свершилось это совершенно справедливое возмездие, в римском мире осталось очень мало евреев».

По правде говоря, какими бы ни были точные подробности гонений на евреев в 1010 году, они вряд ли могли сравниться по масштабам с погромами, одновременно раздиравшими Аль-Андалус, – ведь «ярость христианского народа», как признал даже Глабер с некоторым разочарованием в голосе, «не заставила себя долго ждать». Внезапная вспышка еврейских убийств, столь же беспрецедентная, сколь и жестокая, быстро утихла. И это было правильно, ведь, согласно папскому указу, изданному всего два года назад, за них полагалось отлучение от церкви. Когда толпы сложили оружие, страсти начали утихать. Общины повсюду принялись собирать осколки. По всей Франции христианские власти вновь стали оказывать евреям свою обычную презрительную терпимость. Обе стороны, похоже, были полны решимости считать насилие отклонением от нормы – или, по сути, чем-то, чего никогда и не было.