Сам аль-Мансур, безусловно, стремился к его свержению. Джихад был у него в крови. Конечно, его походы не были полностью лишены целесообразности: ведь, будучи эффективным узурпатором, он испытывал даже большее давление, требуя легитимации своего режима, чем халифы. Тем не менее, хотя он, несомненно, был безжалостным и расчетливым политиком, аль-Мансур был и чем-то гораздо большим: человеком, искренне считавшим себя мечом и щитом Бога. Неверные на севере были не единственными объектами его праведного презрения. Более того, хотя он и утверждал, что является потомком араба, участвовавшего в первоначальном завоевании Испании, он, по-видимому, относился ко всему характеру аль-Андалуса с презрением, граничащим с презрением.

Не менее, чем никчемный халиф, заточенный во дворце, его соотечественники казались ему распутными и лишенными должного благочестия. Человек, считавший себя призванным очистить Испанию от неверных, едва ли мог не обращать внимания на язву нравственной распущенности среди своих единоверцев. Даже в тех местах, которые должны были стать великими оплотами правого мышления в Аль-Андалусе, в школах, где преподавали Коран, и в знаменитых библиотеках, составлявших славу Кордовы, суровые истины ислама, по его мнению, находились под постоянной и коварной угрозой. Так, аль-Мансур публично распял учёных, заподозренных в ереси; и так же, не колеблясь, он очистил даже знаменитую библиотеку аль-Хакама от оскорбительных томов и предал солому огню. К 1002 году, когда он умер в разгар своей пятьдесят второй кампании джихада, казалось, что его жизненная миссия — навязать Божий порядок

мир пожинал поистине впечатляющий урожай — как в самом Доме Ислама, так и в окровавленном Доме Войны.

Так оно и произошло — но не так, как задумывал сам аль-Мансур.

Внешность могла быть обманчивой. По правде говоря, крах ожидал не королевства Леон и не каких-либо других христианских владений, изуродованных долгими десятилетиями джихада . Скорее, сам Халифат, который, казалось, под руководством аль-Мансура достиг таких устрашающих высот величия, что даже самые отдалённые уголки неверных Испании оказались в его тени, балансировал на грани краха. Мало кто сразу после смерти великого военачальника подозревал об этом; но были и те, кто, даже в славные дни Омейядов, чувствовал гниение в Аль-Андалусе и опасался, чем это может закончиться. Одним из них, по иронии судьбы, был сам аль-Мансур. Будучи молодым и талантливым игроком в зачастую смертельно опасной игре гаремной политики, он получил множество возможностей близко изучить функционирование режима аль-Хакама и увидеть, насколько он стал зависимым от иностранцев. Как и во времена визита аббата Иоанна в Кордову, большинство из них были рабами, привезенными в Аль-Андалус из далёких славянских земель.

Но некоторые из них были наёмниками, мусульманами-берберами из Марокко. Аль-Мансур хорошо знал характер этих людей: в начале своей карьеры он служил среди них в Северной Африке. Строгие в исповедании своей религии и «прославленные своими подвигами, достоинствами и доблестью перед лицом христиан», берберы казались молодому офицеру всем, чем его соотечественники не были: воинами, идеально подходящими для удержания власти амбициозного джихада . Так оно и оказалось. Правление Аль-Мансура ознаменовалось колоссальным притоком берберских военных отрядов в Аль-Андалус. К моменту его смерти они были расквартированы по всему Халифату, вызывая у местных жителей одновременно ненависть и страх. Естественно, что по мере того, как налоговые ставки постоянно росли, негодование андалузцев, вынужденных финансировать переселение – дикарей! – за их счет, становилось все более яростным. Особенно в Кордове огромный лабиринт улиц начал кипеть этнической ненавистью. Столица превратилась в растопочный ящик.

Это было, безусловно, тревожное наследство для любого правителя. Однако в течение шести лет старший сын аль-Мансура, заядлый алкоголик по имени Абд аль-Малик, преуспел, несмотря на свой самый неисламский энтузиазм.

за бутылку, сохраняя власть своей династии как над Кордовой, так и над Аль-Андалусом. Вместо того, чтобы выставлять напоказ свою власть, он поступил так же, как его отец, и оказал почтительную лицемерную покорность Хишаму II; вместо того, чтобы выставлять напоказ свою зависимость от берберов, он стремился скрыть ее. Однако, когда он тоже умер, и ему наследовал его брат, сын христианской наложницы, известный кордовцам под насмешливым прозвищем «Санчуэло», обе политики были выброшены в окно. Тонкость не была сильной стороной нового регента. Сначала он надавил на несчастного Хишама, чтобы назначить его формальным наследником престола Халифата; затем, просто для пущей важности, он приказал всем при дворе начать носить тюрбан в берберском стиле. Когда Санчукло отправился на север в обязательную кампанию джихада, он оставил после себя столицу, которая дымилась. При известии о том, что он пересек границу, все вспыхнуло.

Искрой, из которой разгорелся пожар, послужил беглый омейядский беженец Мухаммед ибн Хишам. Пробравшись обратно в Кордову, он сумел привлечь обездоленных членов своего клана на свою сторону – и теперь, когда Санчуэло был далеко, на землях неверных, он сверг слабого Хишама II и занял его место на троне. Известие о перевороте было восторженно встречено кордовцами, которые отпраздновали его, устроив неистовый грабеж и насилие. Трущобы опустели, а дворцы, построенные аль-Мансуром и двумя его сыновьями, систематически разгромлены. «Разграбление было таким, – записал один историк, – что исчезли даже двери и балки». Новый халиф, вместо того чтобы пытаться сдержать бунтовщиков, всячески их поощрял. В этом заключалась мера его власти: она зависела от линчевания толпы. Как и его правосудие. Осматривая гарем Санчуэло, новый Командир Правоверных отобрал самых красивых женщин, изнасиловал некоторых, а остальных разделил между своими приспешниками. Узнав, что сам Санчуэло был брошен армией и убит, он приказал вернуть его тело в Кордову и водрузить на виселицу. Стремясь разрушить главный оплот свергнутого режима и снискать расположение антииммигрантских кордовцев, он назначил награду за голову каждого бербера.

«И убивайте их, где бы вы их ни поймали, и выгоняйте их оттуда, откуда они вас выгнали; ибо смятение и угнетение хуже убийства».

Кордовцы, которые долгое время считали, что «беспорядки и притеснения» ненавистных берберов более чем заслуживают их уничтожения, теперь решили

Они исполнили повеление Пророка с кровавой буквальностью. Когда над огромным городом поднялся чёрный дым, толпы снова начали собираться, грабя казармы и дома берберов и охотясь на их жителей.

Мужчин убивали, женщин насиловали, а затем связывали вместе и продавали в качестве проституток. У тех, кто оказывался беременным, вырезали младенцев из животов.

Однако берберов не так-то просто было выкорчевать из недр Аль-Андалуса. К 1010 году мстительные соратники убитых годом ранее разбили лагерь у стен Кордовы и оставались там три года, медленно моря город голодом. Кордовцы, бравируя своим нежеланием сдаваться, дошли до того, что предпочли каннибализм неподчинению ненавистным чужеземцам. Большинство, однако, были мирными жителями, и подобные жесты стали фактическим пределом их неповиновения. Разрушение Кордовы, когда оно наконец наступило, было полным. Берберы, захватившие город весной 1013 года, безжалостно обрызгали «Украшение мира» кровью. Всё его позолоченное великолепие, все его сказочные претензии были растоптаны. Среди трупов, груды которых лежали на дымящихся улицах, почти наверняка находился труп Хишама II, наследника Омейядов, чье бледное и благоухающее тело участвовало в осквернении его столицы, а его халифская кровь служила пищей мухам разрушенного города.

И всё же его смерть осталась незамеченной. На фоне колоссального размаха этнической ненависти, раздиравшей Халифат на части, деяния его правителей стали казаться почти незначительными. Кордовцы во время ужасной осады без колебаний казнили Мухаммеда за ужасы, которые он им наслал, и вернули Хишама на трон; а после исчезновения Хишама появились и другие фракции, выдвинувшие своих кандидатов. Однако мало кто обратил внимание на этих призрачных халифов. Единство Аль-Андалуса было разрушено навсегда, и на землях, некогда управлявшихся из Кордовы, местные военачальники уже искали своих. Мусульмане называли этих выскочек «таифа» – «фракцией».

царей. Амбиции аль-Мансура, согласно которым возрождённый и победоносный ислам завершит дело, начатое тремя веками ранее, и покорит всю Испанию, умерли. Целью царей Таифы было не столько возвеличивание, сколько выживание. От Халифата не осталось ничего, кроме трупа, который можно было пожрать.

И от её столицы остался лишь остов. Для тех, кто знал Кордову в расцвете её славы, мучения от того, во что она превратилась, были невыносимы. «Процветание превратилось в бесплодную пустыню, общество – в ужасающее одиночество, красота – в усеянные камнями равнины. Там, где некогда царил мир, теперь зияют глубокие пропасти: пристанище волков, призраков и демонов».

Так писал Ибн Хазм, высокородный интеллектуал и сторонник Омейядов, чья бесплодная ностальгия по разлагающемуся халифату привела его к годам тюремного заключения и изгнания. В частности, он описывал страдания влюблённого, разлучённого с объектом своей страсти: страдания, которые он сам хорошо знал. В 1013 году, среди ужасов падения Кордовы, Ибн Хазм был вынужден бежать из города, оставив первую большую любовь своей жизни: молодую и необыкновенно красивую рабыню, скромную, утончённую и с голосом.

«которая могла задеть струны души». Однако шесть лет спустя, встретив её снова, он обнаружил, что она настолько изборождена морщинами и иссохла, что её невозможно было узнать. Чувствуя, что повсюду лишь разложение, Ибн Хазм уловил в неестественно морщинистом лице рабыни черты более всеобщего упадка. Комнаты загородного поместья, где он вырос, и сама Кордова, и некогда цветущие земли Аль-Андалуса

— все они были разрушены. «Эти залы, расписанные прекрасными письменами, эти украшенные будуары, которые некогда сияли, как солнце, обладая красотой, способной изгнать из души всякую скорбь; теперь они охвачены запустением, возвышаясь, словно раскрытые пасти диких зверей».

«И поступая так, они провозглашают гибель, которая ожидает мир».

Чувство, достойное едва ли не Клюни. Конечно, не только христиане боялись приближения конца света. Во времена правления аль-Хакама мусульманский философ, вознамерившийся отрицать наступление Судного дня, был казнён за ересь. Подобно тому, как Великая мечеть Кордовы вобрала в себя колонны, кирпичную кладку и мозаику ушедших империй, так и несравненно более величественное сооружение ислама не погнушалось поглотить откровения христиан.

Мусульман учили, что Иисус был могущественным пророком Божьим, и в конце времён он спустится с небес, как предсказывал святой Иоанн, и будет сражаться с полчищами «Даджаля» – Антихриста – и покорит их. Однако не один: рядом с ним появится ещё более великий воин, «потомок Фатимы», дочери пророка Мухаммеда, чьей судьбоносной задачей будет «наполнить землю справедливостью и равенством, подобно тому, как ныне она полна угнетения и тирании». Этот величайший из всех халифов будет…

Его прозвали «аль-Мафтди»: «Праведный». И его правление навсегда положит конец страданиям и несправедливости.

Но когда? Знакомый вопрос. Мусульмане, наученные Пророком, верили, что этот момент наступит на рубеже веков. Их воображение преследовало именно столетие, а не тысяча. Прошло четыре столетия с тех пор, как Мухаммед, покинув родной город, приступил к созданию первого мусульманского государства, и точной годовщиной этого эпохального события, согласно христианскому календарю, был 1009 год. Неудивительно, что в смутные десятилетия, пришедшиеся на обе стороны этой даты, мусульмане тоже предвкушали конец света. Неслучайно, например, Мухаммед ибн Хишам, претендент из династии Омейядов, претендовавший на халифский сан в том же 1009 году, осмелился принять титул Махди. Жалкий и тщетный ход – и в то же время красноречиво говорящий о тревоге, охватившей не только Аль-Андалус, но и весь Дом Ислама.

Ведь Кордова, в конце концов, была не единственной столицей халифата – к востоку, в Каире, правила семья, которая никогда не переставала воображать себя хранительницей конца света. Фатимиды – потомки Фатимы – всегда стремились черпать силы из недр таинственного. Основатель династии ещё в 909 году действительно верил, что он сам Махди, и хотя время – и его смерть – доказали его неправоту, его преемники не обратили внимания на возникшее в результате чувство разочарования.

Вместо этого, с хвастливым и беззастенчивым самомнением, они продолжали настаивать на том, что их в высшей степени трогает сверхъестественное. Халиф, правивший Египтом на заре V века мусульманской эры, не был исключением.

Действительно, аль-Хаким ибн Амр Аллах, в беспрецедентной степени, прямо заявлял о том, что является воплощением Бога. Его подданные, не только не смеялись над этим презрительным заявлением, но почти все были им охвачены. Высокий, широкоплечий, с взглядом, который, как говорили, сверкал, как огненное золото, аль-Хакиму было достаточно одного взгляда на своих подданных, когда он ходил по улицам Каира, чтобы заставить их ползать по земле. Утверждалось, что когда он кричал, люди падали замертво от ужаса на месте. Трезвый в своих вкусах, пуританский в своих инстинктах и безгранично властный во всех своих настроениях, аль-Хаким был человеком, которому было нелегко перечить. Когда он утверждал, что проник в сокровенные тайны Бога, мало кто открыто оспаривал это; и когда он пытался…

чтобы взять на себя обязанности Махди, еще меньше было тех, кто хотел ему помешать.

Так случилось, что, в то время как халифат Омейядов, находившийся далеко на Западе, погрузился в полную анархию, правление аль-Хакима было отмечено титаническими усилиями по переустройству мира и подготовке его к концу света. Правда, некоторые стратегии халифа, даже самым преданным его последователям, не могли не показаться несколько эксцентричными. Например, продажа кресс-салата была строго запрещена, как и игра в шахматы. Другие же политические решения, однако, были более объяснимы. Какие возражения, например, мог выдвинуть благочестивый мусульманин против приказа аль-Хакима предать мечу всех собак в Каире и выбросить их трупы в пустыню, когда всем было известно, что эти создания нечисты? Или даже против его кампании по сдерживанию потенциально ещё более грязных женских аппетитов? Убежденность в том, что эти проступки заслуживают регулярного наказания, часто была чертой халифа: например, говорили, что Абд аль-Рахман никогда не посещал свой гарем без меча и кожаной циновки палача. Однако даже на фоне таких прецедентов ужасы аль-Хакима перед тем, к чему может привести правоверных женская распущенность, были крайними. Таковы были и его планы противодействовать им. Сначала он приказал женщинам повсюду носить вуали, когда они появляются на публике; затем он запретил им выходить из домов; наконец, он запретил им даже выглядывать из окон или дверей. Сапожникам было приказано прекратить шить обувь. Те, чьи голоса беспокоили халифа, когда он шел по улицам, могли ожидать, что их замуруют и оставят голодать.