– на самом деле, как раз наоборот. Норман Эмма, возможно, и была, имея мать датчанкой и, скорее всего, сама свободно владея датским, – но именно как живое воплощение западносаксонской монархии, со всеми её традициями и происхождением, она имела истинную ценность. Лучше, чем кто-либо другой, она давала знак признания её класса.

И именно класс, в конечном счёте, а не золотые кольца, корабли с драконьими носами или пышные восхваления поэтов, был тем, чего больше всего жаждал Кнуд. Если он завоевал Англию как военачальник викингов и превратил все северные моря в своё личное озеро, то он стремился править как образец христианского короля. Поэтому, даже упорствуя в строительстве своей империи, он начал позиционировать себя, в знакомом процессе метаморфозы, как князь мира. Террорист, прошедший через кровь, он позволил архиепископу Вульфстану написать от его имени законы, провозглашавшие добродетели смирения и самоограничения: «Ибо чем могущественнее или выше человек, тем глубже он должен искупить грехи, как перед Богом, так и перед людьми». Лишив наследства старейший королевский род в христианском мире, он стал частым гостем женского монастыря в Уилтоне, разъезжая туда верхом с Эммой, почтительно спешиваясь за пределами монастыря и молясь среди могил женщин Уэссекского дома. Северянин с окраин цивилизованного мира, он находил время от всех своих трудов и войн, чтобы совершить паломничество в столицу христианской веры, и там, среди древних

и сказочное великолепие Рима, преклонить колени перед гробницей Святого Петра, и

«старательно искать Его особого благоволения перед Богом».

Конечно, как публично признал сам Кнуд, многое требовало прощения – «будь то по невоздержанности моей юности или по небрежности». Но он приехал в Рим не только для того, чтобы молиться. Улицы, когда Кнуд прибыл туда в марте 1027 года, кишели элитой имперского общества. Тремя годами ранее умер император Генрих II, последний из рода саксонских королей; и теперь, отчаянно нуждаясь в легитимности, которую мог даровать только папа, его избранный наследник, Конрад II, франкский лорд из Рейнланда, разбил лагерь в городе. Для Кнуда это была прекрасная возможность проявить себя в роли международного государственного деятеля – и он с радостью ею воспользовался.

Будь то дружеская беседа с самим Конрадом, посещение мессы с аббатом Одило из Клюни или переговоры со Святым Отцом, он с нескрываемым ликованием наслаждался присутствием Конрада на такой сцене.

Самая звёздная роль из всех была доверена ему в Пасху, когда новый император под одобрительные возгласы князей и епископов, созванных со всего христианского мира, был коронован в соборе Святого Петра, и Кнуд был рядом с ним. Судя по всему, событие было поистине напряжённым. Два архиепископа, спорившие, кто из них должен вести Конрада в собор, едва не подрались, а сам Конрад, как сообщается, охваченный важностью момента, внезапно разрыдался. Однако если кто-то из присутствовавших в тот день в соборе Святого Петра и имел право испытывать эмоции, то это, безусловно, был Кнуд. В конце концов, слава эта была не только его собственной, но и Божьей. Всего десять лет назад Генрих II отправил свои императорские регалии в Клюни, выражая надежду на то, что вера Христова распространится до пределов земли; и теперь, стоя рядом со своим преемником, в городе цезарей, он был правнуком языческого военачальника.

Тем временем, далеко за северным океаном, в землях, неведомых ни Константину, ни Карлу Великому, под лавовыми полями Исландии и у фьордов Гренландии, дети язычников возводили церкви и называли себя христианами. Многое изменилось в мире, и, несомненно, многое продолжало меняться – ведь до тысячелетия Воскресения Христова оставалось всего несколько лет. И всё же, несмотря на

Всеобщее чувство тревоги, и, несмотря на все потрясения, кровопролитие и страдания предыдущих десятилетий, возможно, даже в тени Тысячелетнего Царства, становилось оправданным смотреть в будущее не с предчувствием, а с надеждой. Верить, что тучи рассеиваются. Верить, что всё возможно.

OceanofPDF.com

5

АПОКАЛИПСИС ОТЛОЖЕН

OceanofPDF.com

Блюз Махди

В конце времён, как учил святой Павел, Антихристу суждено было явиться в Иерусалиме, восседая на горе, где Соломон в древности построил свой храм, «выдавая себя за Бога». Однако возвышенный характер Писания заключался в том, что его смысл, даже когда невежде он казался точным, мог быть истолкован мудрецами на многих уровнях. Многое произошло с тех пор, как апостол произнес своё пророчество. Храм иудеев был давно разрушен и разрушен, хотя церкви распространились по всему миру. Как же тогда лучше всего понимать «храм», в котором Антихрист восседал? «Означает ли это руины Храма, построенного царём Соломоном, или же это может быть христианское место поклонения?» Именно этот вопрос, заданный святым Августином за много веков до Тысячелетнего Царства, преследовал Вульфстана после резни в День Святого Брайса и побудил его увидеть в руинах осквернённой церкви возможное доказательство неминуемого пришествия Антихриста. Конечно, будь то на Храмовой горе или в останках христианской святыни, руины казались единственно подходящим фоном для престола Сына Погибели.

Со временем тревоги Вульфетана начали утихать. Страдания англичан не оказались фатальными; и Канут, отнюдь не грабивший церкви, как его предки, а, напротив, прославился тем, что восстанавливал их. Путешествуя в Рим, он демонстративно возлагал целые полки серебра на алтари аббатств; «и действительно, мимо какого бы алтаря он ни проходил, даже самого маленького, он одаривал его дарами и осыпал сладкими поцелуями». Мания спонсировать церкви любыми способами была свойственна не только королям. Во Франции и, особенно, в Италии, куда бы ни путешествовал такой паломник, как Канут, он часто проходил мимо повозок, нагруженных брёвнами и колоннами, награбленными на древних руинах, и обнаруживал, в деревнях, возвышающиеся над хижинами стены из белого камня. Новая церковь, почти так же как и возвышающийся на холме замок, была ярким признаком наступающего нового порядка вещей: ведь богатый кастелян, финансируя строительство места поклонения и приватизируя то, что ранее находилось в общем владении, фактически давал верующим понять, что это его собственность.

Однако и крестьяне, лишенные свободы и принудительно отправленные в деревни, как это всегда случалось, также имели свою собственную заинтересованность в том, чтобы церковь была основана.

среди них. Ни одно требование не выдвигалось столь энергично энтузиастами Мира Божьего, как требование, чтобы выскочки-сеньоры и их чванливые, дерзкие рыцари признали неприкосновенность освящённой земли. Вход в цимитерий , территорию вокруг церкви, где хоронили мёртвых и мирно собирались живые, будь то для проведения ярмарки, рассмотрения тяжбы или празднования свадьбы, был строжайше запрещён любому человеку, носившему оружие. Пусть крепостные валы и были невидимы, но каждый рыцарь, давший клятву мира, был обязан признать, что они возвышались не менее несокрушимо, чем крепостные стены донжона. В таком качестве деревенская церковь была не дополнением замка, а скорее его зеркальным отражением: обе цитадели были двумя цитаделями, одна из которых служила для защиты сильных, а другая – для защиты слабых; одна – логово военачальников, а другая – оплотом Бога. Неудивительно, что многие видели в беспрецедентном всплеске строительной активности признак не угнетения, а обновления, обещания, надежды. «Ибо казалось, будто весь мир стряхнул с себя бремя прошлого и облачился повсюду в белый плащ церквей». Таково было суждение Рудольфа Глабера, восседавшего в самом мощном из бастионов святости, аббатстве Клюни. Для человека, не сомневавшегося в том, что по земле бродят демоны, – и действительно видевшего одного из них, с пухлыми губами и горбатого, угрожавшего ему в постели, – его ликование не было неожиданным.

Ибо видеть христианский мир, облаченный в мантию церквей, означало знать, что он превратился в один огромный кибитку, – знать, что он укрепился против Антихриста.

Но всегда, как бы широко ни был наброшен покров, оставалась гнетущая возможность, что этого может оказаться недостаточно: что тёмный властелин может всё же явиться, освещённый сверкающими тенями и восседающий в ужасающем великолепии среди руин христианской святыни. «Вы видите всё это, не так ли?» — спросил Сам Христос Своих учеников, указывая на здания Храма. «Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне, который не будет разрушен». Так и случилось; и, без сомнения, ещё до Судного Дня было суждено, что разрушение Храма будет сопровождаться не менее чудовищными осквернениями. В 991 году, например, —

Опасно близкое событие – пожар угрожал святилищу Святого Петра в Риме; и все римляне и собравшиеся паломники, «как один человек, издали страшный крик и бросились исповедовать Первого Апостолов, долго крича, что если он не будет бдительно защищать свою церковь в это время, то многие люди отпадут от веры». И действительно, пламя…

В тот же миг чудесным образом отступил и исчез; но вся эта паника, тем не менее, послужила благотворным напоминанием верующим по всему миру о потенциальной уязвимости даже самых святых святынь. Более того, чем святее святыня, тем более уязвимой она была, что вызывало тревогу. Огонь был не единственной угрозой для столицы христианского мира. Например, в 1004 году флот пиратов поднялся по реке Арно, разграбил Пизу и временно отрезал Рим от севера. Сарацины, в отличие от викингов, всё ещё твёрдо держались за своё неповиновение христианской вере и за свою привычку отмечать границы христианского мира кровью.

Святой Пётр был не единственным апостолом, которому они могли угрожать. В северо-западном углу Испании, посреди горного королевства Галисия, находилась гробница второго апостола: святого Иакова. Казалось бы, это было невероятное заявление: ведь Сантьяго, как называли его христиане Испании, был казнён, основываясь на неоспоримом авторитете самого Писания, на Святой Земле.

Однако история о том, что его ученики приплыли с его телом к скалистому побережью Галисии, похоронили его в сорока милях от берега и что место его последнего упокоения оставалось забытым около 800 лет, пока наконец не было обнаружено предприимчивым епископом, казалось, была без тени сомнения доказана впечатляющими чудесами, совершёнными над его мощами. Короли Леона, несомненно, так и предполагали: обрадованные тем, что у них есть настоящий апостол, они, как и следовало ожидать, начали всеми силами продвигать его культ, прославляя его как своего небесного покровителя и воздвигнув над его гробницей великолепную базилику. Уже к середине X века слава о нём распространилась далеко за пределы Испании, так что паломники из самых отдалённых уголков Франкии, включая даже графов и епископов, совершали изнурительный путь к далёкой святыне, «чтобы испросить милости и помощи у Бога и Сантьяго». Из всех святых мест в христианском мире, где, как считалось, земля соприкасалась с небом, только Рим был озарён большей славой.

И вот – катастрофа. 10 августа 997 года, под устрашающую какофонию труб и труб, неизменно возвещавшую о нападении сарацинов, огромное войско обрушилось на святилище. В течение недели захватчики грабили и сжигали всё, что могли. Сам собор они сравняли с землёй. Его колокола, обрушившись, были взвалены на плечи христианских пленников. Когда сарацины, удовлетворившись своей разрушительной работой, наконец отступили, их вьючные животные были вынуждены…

Они сопровождали их, обливаясь потом и спотыкаясь, до самой Кордовы. Христианские летописцы, в ужасе от унижения, постигшего Сантьяго, впоследствии утверждали, что захватчики были поражены диареей, поистине божьей карой, и погибли в собственных испражнениях, но это было лишь пустым звуком. Войдя в Кордову, воины Халифата сделали это, не смутившись желудочными расстройствами.

Доказательства их триумфа были неоспоримы и многочисленны. Колокола из разграбленного собора, выгруженные в Большую мечеть, были подвешены к потолку, чтобы служить верующим мусульманам светильниками, освещающими им путь к молитве. Некоторых военнопленных держали в цепях и отправили работать на строительстве большого расширения мечети. Других, отведенных на эспланаду вдоль реки Гвадалквивир, публично обезглавили, а их отрубленные головы пронесли по рыночной площади, прежде чем повесить на главных воротах цитадели.

Подобные ужасающие трофеи издавна украшали Кордову. Для повелителя правоверных не было более важной обязанности, чем ведение джихада, и Абд ар-Рахман, претендуя на титул халифа, обязал себя и своих преемников хотя бы изредка совершать походы против неверных.

Головы убитых христиан, отправленные с передовой, могли служить не только доказательством побед своего господина для восхищенного народа, но и ярким свидетельством его благочестия. «Укрепи верующих», — повелел Бог Своему Пророку. «Я вселю ужас в сердца неверных: поразите их в самое горло». Подобно тому, как сам Мухаммед после своей первой великой победы на поле боя получил от слуги отрубленную голову своего злейшего врага, так и халифы срубали головы христиан, тем самым возвещая миру об их пригодности стать наследниками Пророка.

Однако командующий, возглавивший набег на Сантьяго, не был халифом. Несмотря на то, что Омейяд всё ещё правил как номинальный правитель Аль-Андалуса, реальная власть ускользнула из рук династии. Хишам II, сын проницательного и образованного аль-Хакама, показал себя крайне недостойным своего славного рода.

Взойдя на престол в 976 году, в нежном возрасте четырнадцати лет, он провёл весь период своего правления в позолоченной клетке кордовской цитадели, безымянной и бездеятельной жертвой собственной бесполезности. Реальное управление халифатом перешло к его регенту, прославленному

Воин и религиозный учёный по имени Ибн Аби Амир, человек столь же суровый и властный, сколь распутным был Хишам, принявший в 981 году заслуженный титул «аль-Мансур» – «Победоносный». Действительно, со времён первого прибытия мусульман в Испанию христиане не сталкивались со столь опасным врагом. Если во времена Абд ар-Рахмана им не составляло особого труда отражать большинство атак, направленных против них, и даже однажды им удалось захватить личный Коран халифа, то к началу Тысячелетнего царства, казалось, невозможно было устоять перед огненной бурей сарацинов. Сантьяго был далеко не единственной целью ярости аль-Мансура. Барселона также была сожжена, а земли христианских владений повсюду были опустошены. Даже королевство Леон, самое процветающее и грозное из всех, было пошатнулось. Год за годом, победы сарацинов следовали одна за другой, и многие христиане начали опасаться, что их вера вообще будет иметь будущее в Испании.