И не только Трюггвассону. Вместе с ним в набегах 991 и 994 годов, и рядом с ним среди пыли Мальдона, стоял не менее грозный и воспеваемый викинг-лорд: Свейн, известный как «Вилобородый», сын Харальда Синезубого. Холодный и расчетливый, Вилобородый многому научился у своего отца – настолько, что в предыдущем десятилетии он отдал пример Синезубому, занеся нож в спину старому волку. В 982 году, в год поражения Оттона II от сарацинов при Котроне и вторжения вендов в Саксонию, датский король, отправив свои военные отряды через границу, стремился поживиться добычей; но именно Вилобородый присвоил себе всю славу этого предприятия, а затем воспользовался ею, чтобы свергнуть отца. О кончине Синезубого рассказывали разные истории: самая жуткая гласит, что он заблудился после переговоров с сыном, а затем, «когда он присел за кустом, чтобы справить нужду», стрела попала ему прямо между ягодиц. Зрелищная смерть, если это правда, и она, безусловно, обеспечила Вилобороду его наследство.

«Не правитель, а разрушитель» – таково было мнение его ближайшего соседа, Титмара, вечно презрительного епископа Мерзебургского. Однако это означало ошибочное представление о разрушительном таланте Вилобородого – который был поистине колоссальным – как о чем-то, не имевшем иных целей, кроме как о самом себе. На самом деле, он правил именно разрушением: холодный расчетливый подход к требованиям власти в конечном итоге позволил ему затмить даже Трюггвассона. Два короля, возможно, когда-то и были братьями по оружию, но человек, ответственный за выстрел в прямую кишку своего отца, вряд ли мог испытывать чувство братской преданности. И действительно, в годы, последовавшие за разлукой их путей и появлением Трюггвассона прямо на пороге Вилобородого, за Йотландсхафом, соперничество между ними становилось всё более ожесточенным. Хладнокровно, терпеливо и, в конечном счёте, со смертельным исходом, датский король подготовил свою ловушку. В 1000 году огромное множество кораблей, укомплектованных союзниками, набранными со всей Скандинавии, включая Северный Путь, присоединились к флоту Вилобородого, стремясь лишить Трюггвассона того, что было необходимо каждому военачальнику викингов для выживания: контроля над морскими путями. Сам Трюггвассон, как всегда яркий, ответил, войдя в датские воды на самом длинном и самом роскошном корабле-драконе из когда-либо построенных, во главе шестидесяти кораблей, лишь немногим менее ослепительных, надеясь, что блеск армады и его собственная устрашающая репутация помогут обратить его врагов в бегство. Но этого не произошло: засада Вилобородого была раскрыта, и после дня отчаянных боев даже Длинный Змей, флагман Трюггвассона, оказался расколотым, взятым на абордаж и очищенным от своих людей. Сам Трюггвассон, украшенный золотыми доспехами и ярко-красным плащом, выпрыгнул из когтистых пальцев своих врагов в море; и когда они попытались спасти его, «он бросил щит на голову и скрылся под волнами». Его триумф заключался в том, что он умер так же, как и жил, став образцом героя-викинга; но Раздвоенная Борода добился власти, о которой и не мечтали все его предки.

И именно этого человека Этельред хотел запугать, отдав приказ о резне в День Святого Бриса. Возможно, против врага иного порядка его смертоносный расчёт мог бы сработать; но датский король был не просто врагом. Среди жертв погрома, как говорили, была одна из сестёр Вилобородого, леди Гуннхильд, но убийство даже самого последнего из его подданных было бы достаточным основанием для кровной мести. Натиск, обрушившийся на Этельреда

В следующем году, как и следовало ожидать, унижение было лишь одним унижением. Символы власти Уэссекского дома подверглись безжалостным нападкам. В Эксетере, где король Ательстан хранил копьё своей династии, лишь мужество сообразительного монаха позволило спасти бесценную реликвию от датского огненного шторма. В Уилтоне, где находился самый богатый и великолепный женский монастырь Уэссекса, где были погребены многие члены королевской семьи, и прежде всего сводная сестра Этельреда, Эдит, недавно причисленная к лику святых, все земли вокруг священной ограды были систематически сожжены.

Для датских капитанов, без сомнения, это был невероятно приятный опыт — жечь, грабить и угрожать женщинам противника, как всегда делали их предки: подтверждение того, что старые обычаи все еще живы.

Однако, даже отправляя свои военные отряды на разграбление Англии, Вилобородый не упускал из виду более новые перспективы. Не меньше, чем его отец и Трюггвассон, он остро осознавал многочисленные преимущества, которые мог получить христианский король. Стремясь показать, что относится к своей роли серьёзно, он должным образом основал несколько городов, назначил несколько епископов и даже чеканил монету. Однако, когда дело дошло до более серьёзных обязанностей, таких как создание государства, способного эффективно обирать его подданных и регулярно выплачивать ему налоги, его энтузиазм, как правило, угасал. И это было к лучшему. Гораздо проще было угрожать Англии и переложить всю нудную работу на Этельреда.

Именно это и сделал Форкберд.

И с такой беспощадной и жестокой эффективностью английский король нашел собственную стратегию – использовать свое богатство, чтобы сеять раздор среди врагов, – которая обернулась против него самого. Год за годом датчане возвращались, каждый раз с более многочисленными, лучше оснащенными и более разрушительными силами, чем прежде, – и узы верности Этельреду в Англии начали наконец рушиться. Вся грозная мощь западносаксонской монархии, созданная поколениями Сердикингов до него, все больше казалась англичанам служащей не их собственным интересам, а интересам их угнетателей. Казалось, сам Этельред – наследник Альфреда, Ательстана, Эдгара – стал всего лишь рабом, служащим интересам датского короля. Королевские агенты с безжалостной эффективностью продолжали собирать налоги, чтобы финансировать стратегию своего господина, и…

монетные дворы продолжали работать, поэтому многим англичанам пришла в голову мысль, что то, за что им придется платить, — это не что иное, как их собственное разорение.

Наконец, в 1012 году, наступил кажущийся успех. Подобно тому, как почти двадцать лет назад Олаф Трюггвассон был склонён на сторону Этельреда, так и теперь другой прославленный капитан викингов, Торкель, вместе с сорока пятью своими кораблями, был убеждён поступить на службу к английскому королю: возможно, это был намёк на рассвет. Однако этот краткий миг надежды на самом деле оказался предзнаменованием совершенно противоположного, началом тёмной ночи – ибо весть, дошедшая до Вилобородого в Дании, побудила его подготовить нечто большее, чем просто очередной набег. Как и в случае с Трюггвассоном, так и с Этельредом: датский король вёл длительную игру. Англия, обескровленная, казалось, была готова к обезглавливанию. В 1013 году Вилобородый высадился к югу от Йорка, где датские поселения всегда были наиболее густо заселены, и немедленно принял покорность иммигрантских общин региона. Измученной и израненной в боях английской аристократии не потребовалось много времени, чтобы смириться с неизбежным. По всей Англии начали согласовывать условия; выдавать заложников; приносить оммаж Вилобородому. К концу года даже Этельред сдался. Запертый в Лондоне, своем последнем оплоте, он приказал леди Эмме и их детям сесть на корабль и отправиться в изгнание по зимним морям, а сам отправился в плавание, чтобы провести жалкое Рождество, скрываясь у берегов Уэссекса. Затем, не желая больше играть роль викинга, он тоже пересек Ла-Манш. Его цель: двор его зятя, герцога Нормандского. Это последнее унижение закрепило все остальные.

Мир – пусть и жестокий – наконец воцарился в Англии. Но он был недолгим. В феврале 1014 года, в самый разгар своего триумфа, Вилобородый умер. Английские графы и епископы, уже раскаиваясь в покорности варвару, немедленно пригласили Этельреда вернуться, «ибо они говорили, что нет государя дороже для них, чем их родной господин – если только он будет управлять ими лучше, чем прежде». Очевидно, династия Кердиков всё ещё сохраняла некую таинственность; но Этельреду было уже слишком поздно её наводить. Измученный болезнью, он по возвращении придерживался лишь одной последовательной политики – не давать себе покоя; в 1016 году он наконец сошёл в могилу. Его подданные едва заметили это. Борьба за власть в Англии уже перешла к молодому поколению. Ещё до Этельреда

После его смерти старший из выживших сыновей, Эдмунд, воин, обладавший такой харизмой и стойкостью, что его прозвали «Железнобоким», предъявил претензии на трон. Но он был не одинок в своих амбициях: у Раздвоенной Бороды тоже был сын.

«Ты был всего лишь мальчиком, корабельный крушитель, когда спустил свой корабль на воду, и ни один король не был моложе тебя», – писал один из воспевателей рано развившегося ужасающего Канута. Ещё до того, как высадиться в Англии и заявить о своих правах на королевство, юный принц проявил себя мастером в самых мрачных искусствах викингского владычества, калеча заложников, оставленных на его попечение Вилобородым, а затем отправляя их обратно к родственникам, знатным лордам, в их высокие залы, чтобы они служили ужасным предостережением о тщетности сопротивления.

И действительно, обрубки, оставшиеся от рук заложников, их безносые лица и обрезанные остатки ушей служили англичанам верным предостережением об ужасах, которые вскоре должны были наступить. Пусть Эдмунд и был железнобоким, но Кнуд был выкован изо льда. Всё лето 1016 года эти двое сражались друг с другом; пока, наконец, их кровопролитная битва не утихла, и казалось, что нет иного решения конфликта, кроме как разделить королевство надвое. Однако через месяц после подписания договора Эдмунд умер: последний король чисто английского происхождения, когда-либо занимавший трон страны. Естественно, люди заподозрили убийство — и правильно сделали.

Канут сделал большую ставку в своей попытке выиграть свой приз — и теперь настало время расплаты. Многие воины последовали за ним через северные моря, «люди из металла, угрожающие с золотым лицом», — и их капитану, как и любому другому, нужно было быть расточителем сокровищ, или вообще никем. В Кануте воровские инстинкты, которые долгое время толкали поколения северян за моря, были готовы достичь своего апофеоза — ибо он держал свой меч у горла целого королевства. Уже за время правления несчастного Этельреда тонна за тонной серебра поступала в руки датчан. Теперь, когда весь отточенный аппарат английского управления был непосредственно в его руках, ничто не мешало Кануту ввести поистине колоссальный налог. Что он и сделал: по ставке, фактически, в 100 процентов. Его агентам потребовались месяцы, чтобы выкрутиться; но к концу 1018 года весь доход королевства за этот год исчез в его сундуках с сокровищами.

Возможно, тогда многие англичане задавались вопросом: вот как мир ждёт конец света: с требованием уплаты налогов. Даже нынешний архиепископ Йоркский, блистательный и глубоко ортодоксальный Вульфстан, открыто предупреждал, что датчане могут оказаться ударными войсками Антихриста. Уже тогда, призывая англичан готовиться к Судному дню, он призывал к покаянию босиком, пению псалмов и публичным молитвам; а в 10 году хиджры, в тёмные дни, последовавшие за завоеванием королевства Вилобородым, он открыто заявил о скором конце времён.

«Ибо уже давно нет благополучия ни дома, ни за границей, а только военная разруха и голод, пожары и кровопролитие».

Однако даже язычники, наблюдая за состоянием мира, могли порой задуматься о том, что предвещает его раскол. Не обязательно быть христианином, чтобы помнить о христианских датах. Было ли простым совпадением, например, то, что Торгейр, призывая исландцев решить, стоит ли им отказаться от своих древних богов, решил сделать это в 1000 году? Какова была вероятность, что, если конец действительно приближался, кто-либо из языческих богов, даже сам Один, мог надеяться предотвратить его?

Несмотря на триумф датчан на полях сражений Англии, многие северяне, колеблясь между новой верой и древними верованиями, не были застрахованы от тревог Вульфстана. «Родство, — писал один из них в страхе перед концом света, — разорвёт родственные узы»: суров будет мир, где процветает блуд, Век топоров, век мечей, щиты разбиты, Век ветров, век волков, прежде чем рухнет век человека.[]

Сами чувства архиепископа – и, вполне возможно, сочинённые человеком, слышавшим их от него. Однако конец света, воспетый поэтом, был озарен не светом Христа, а огненным уничтожением древних богов, «огнем, вспыхнувшим против огня». Никакого бессмертия, согласно такому видению, не ожидало тех, кто последовал за Одином: ибо ему, подобно самому солнцу, было суждено быть пожранным чудовищным волком, в то время как вокруг него

«Яркие звёзды низвергнуты с небес». Его смерть, как и смерть всех тех, кого язычники по глупости почитали бессмертными, была неизбежна. Таков был «Рагнарёк» – Гибель Богов.

И Канут, конечно же, не желал в этом участвовать: ведь вряд ли он стремился играть роль Одина или Антихриста. Хотя он мог быть алчным и жестоким, он не был таким бездумно. Несмотря на всю безжалостность, с которой он вымогал сокровища у англичан, чтобы откупиться от своих последователей, он не желал, чтобы его правление продолжалось как волчий век. Так случилось, что в 1018 году, даже когда его сборщики налогов истекали кровью из Англии, он позволил Вульфстану убедить себя, поклявшись соблюдать все законы Эдгара и Этельреда: короче говоря, что он будет править как наследник Сердикингов . Живое свидетельство этого, коронованное и не менее властное, чем когда-либо, уже можно было найти рядом с ним: не кто иной, как ещё не достигшая брачного возраста Эмма, вдова Этельреда, а теперь вновь ставшая королевой Англии.

Увлечь в постель женщину соперника было вполне в лучших традициях викингов-мужчин; и всё же Эмма была слишком ценной добычей, чтобы считаться просто сексуальным трофеем. Женитьба Кнуда на ней не была проявлением презрения.