Конечно, Этельред не мог позволить себе полностью ослабить бдительность: особенно в Нортумбрии, где значительная часть аристократии была скандинавской, слухи о предательстве были постоянными. Однако в целом западносаксонские власти могли довольствоваться предположением, что королевский мир выгоден иммигрантам не меньше, чем коренным жителям. Пока он держался, скандинавы в Англии вряд ли могли стать внутренним врагом.

Конечно, власть Уэссекского дома распространялась не на всех северян, эмигрировавших на Британские острова. В Ирландии, следуя своей излюбленной политике селиться у устья реки, викинги-пираты основали особенно процветающую крепость…

«Дуб-Линн», или «Чёрный пруд», близ устья реки Лиффи, процветал настолько, что поселение в итоге стало самым крупным рынком рабов в Западной Европе. Неудивительно, что именно ирландцы обеспечивали дублинцев самым богатым источником экспорта; тем не менее, все, кто стремился к океану или жил на его берегах, должны были считать себя потенциальными жертвами. В одном печально известном случае жена франкского виконта была похищена и три года содержалась в плену; только вмешательство самого графа Руанского помогло наконец освободить её.

К 980-м годам англичане, особенно на западе страны, также столкнулись с резким ростом числа набегов на их побережье. Опыт, связанный с тем, чтобы быть запихнутым в баркас работорговца, был предсказуемо неприятным: поистине, испытание, которое можно пожелать только самому злейшему врагу. «Его подвергли оскорблениям и мочеиспусканию, а затем, раздев догола, викинги заставили его оказать сексуальные услуги жены»: так злорадствовал один нормандский поэт, размышляя о судьбе своего соперника, ирландца, похищенного пиратами. Групповое изнасилование — «совершение отвратительного греха над одной женщиной, совершаемое одной за другой, подобно собакам, не обращающим внимания на нечистоты» — было обычным явлением. Неудивительно, что церковники в Англии регулярно сравнивали самого дьявола с работорговцем, тем, «который ведёт своих пленников в адский город, в дьявольское рабство». Но даже когда они поднимали голос в благочестивом протесте и даже когда Этельред отправлял корабли на патрулирование Ирландского моря, правда заключалась в том, что работорговля могла приносить как прибыль, так и убытки. Цепочка поставок, связывавшая викингов с сказочными богатствами Аль-Андалуса, открыла возможности и для английских купцов. Как и у дублинцев, у них на пороге был готовый запас кельтов – «Валласа», или валлийцев, само название которых долгое время было синонимом «рабов», – и процветающий порт, идеально расположенный для экспорта человеческого скота. «Можно было видеть и вздыхать над рядами несчастных, связанных вместе верёвками», – говорили о Бристоле, – «юноши обоего пола, чья прекрасная внешность и юная невинность могли бы вызвать жалость у варваров, ежедневно подвергавшиеся проституции, ежедневно предлагаемые для…

Распродажа». Конечно, преувеличение: варвары, как правило, не испытывали жалости к этому зрелищу, как и бристольские купцы. Более того, к началу тысячелетия порт стал соперничать с Дублином за звание перевалочного пункта западных морей, ведя торговлю рабами с Халифатом и далее, в Африку, что предвещало блестящее коммерческое будущее.

Тем не менее, по мере приближения нового тысячелетия, нужно было обладать извращенно оптимистичным чувством, чтобы увидеть в нарастающем всплеске набегов викингов улучшение перспектив любой части Англии. Тревожное осознание приходило к Этельреду: английские воды были захвачены слишком многими пиратами, чтобы все они могли быть выходцами из Ирландии.

Столь огромны были сокровища, накопленные в его королевстве, что их блеск был виден даже за серыми просторами туманных северных морей, в Скандинавии. Как показательно, например, то, что самым грозным из всех капитанов викингов был человек, «искусный в прорицании», чей талант бросать птичьи кости и читать по ним узоры того, что иначе осталось бы скрытым, снискал ему зловещее прозвище « Краккабен» – «Воронья кость». Олаф Трюггвассон был норвежцем, человеком «Северного пути», страны, настолько далёкой от всего, что способствовало христианскому порядку, что, как говорили, даже женщины там отращивали бороды, а «колдуны, чародеи и прочие приспешники Антихриста» кишели повсюду.

Независимо от того, были ли у Трюггвассона навыки некроманта или нет, у него определенно был нюх на добычу; и действительно, подобно ворону, учуявшему запах падали, он в конце концов оказался на английских морских путях.

К 991 году слава и престиж имени Трюггвассона были таковы, что рядом с его собственным плыло не менее девяноста двух других кораблей, опустошая берега Кента и Эссекса, грабя и сжигая почти без сопротивления. Затем, в августе, во время стоянки у Малдона, к северу от устья Темзы, Трюггвассон и его товарищи-флибустьеры были наконец прижаты к земле англичанами; получив вызов переправиться с острова, где были пришвартованы их корабли, викинги выполнили его просьбу, но оказались под угрозой полного уничтожения. Они яростно сражались за свой край, пока наконец, кровавым и отчаянным усилием, им не удалось обратить эссексовцев в бегство. На поле боя остался лежать труп английского командира, Бритнота, седовласого и доблестного графа, который стоял со всем своим…

Телохранители вместе, непреклонные посреди бойни, оперенные стрелами, изрубленные топорами, отказывающиеся преклониться.

Конечно, его конец был героическим; но хотя сам Бритнот презрел идею «откупиться от натиска копий данью», его поражение не оставило Этельреду иного выбора, если Кент и Эссекс хотели избежать дальнейшего разорения. Десять тысяч фунтов налогов были должным образом собраны, «дан-гельд», как это стало известно; и всё же, даже когда эта огромная сумма была передана, все знали, что она послужит лишь паллиативом. Аппетиты Трюггвассона были утолены, но не пресыщены; и, конечно же, в 994 году он вернулся за добавкой. Сначала он возглавил штурм Лондона; затем, после того как и этот штурм был отбит, он украл лошадей для своих людей и проложил глубокую полосу по центральным землям Уэссекса. Короче говоря, открытый вызов Этельреду и преднамеренное оскорбление. Все затаили дыхание и ждали, что предпримет король Англии.

Контрмера, когда она все-таки была предпринята, оказалась далеко не столь удачной.

Никаких попыток противостоять Трюгвассону предпринято не было. Вместо этого Этельред решил снова приструнить своих несчастных подданных. На этот раз сумма составила 16 000 фунтов стерлингов. Англичане, и без того облагаемые самыми высокими налогами в христианском мире, как и следовало ожидать, были вынуждены ругаться из-за этой инициативы; и хотя сам король, как помазанник Божий, оставался невосприимчивым к прямой критике, этого нельзя было сказать о его советниках. Вполголоса к Этельреду стали применять каламбур: «недоросший,

«неблагоразумных». И всё же это было немилосердно. Некоторое замешательство в королевских советах было вполне ожидаемо. Этельред дрейфовал в неизведанном море. В конце концов, на христианском Западе не было другого правителя, который мог бы похвастаться более эффективным управлением, или управлением более процветающим народом, или зарабатыванием больших денег; и всё же, как ни странно, вместо того, чтобы укрепить королевство, эти же достижения, казалось, лишь подрывали его. Чем больше Этельред находил богатство Англии источником уязвимости, тем больше, в своём замешательстве и отчаянии, он стремился обратить его себе на пользу. Поэтому, нащупывая возможное решение, он остановился на двухстороннем ответе: он будет держать королевские монетные дворы как можно крепче, укрепляя их, даже переводя их, где это возможно, в отдалённые

и изначально древние городища; одновременно он пытался найти выход из беды.

Возможно, это и было бы высмеяно, но, по сути, это вполне соответствовало великой традиции мер, принимаемых угнетёнными королями. Выплата Трюгвассону сопровождалась рядом известных условий.

Как и Ролло, он был вынужден принять христианство, прекратить грабежи, вступить в союз с тем самым сеньором, на которого он прежде нападал. Однако Этельред вовсе не собирался видеть новую Нормандию, основанную на английской земле. Отнюдь нет. Присутствие кораблей викингов в нормандских портах, а также английских рабов и добычи на нормандских рынках не осталось незамеченным по ту сторону Ла-Манша. Более того, вражда между сеньорами Англии и Нормандии была настолько сильной, что сам Папа был вынужден вмешаться и напомнить графу Руанскому о его христианском долге не общаться с пиратами. Ричард должным образом извинился, подписал договор – и продолжил в том же духе. Грозное свидетельство, должно быть, поразило Этельреда, что даже крещеный нормандец никогда не сможет полностью избавиться от клыков. Грабеж, похоже, навсегда останется его истинным богом. Не имело значения, что Олаф Трюггвассон после крещения стал крестником Этельреда; ясно, что не могло быть и речи о том, чтобы ему разрешили пустить корни в Англии.

К счастью, сам Трюггвассон согласился. Его амбиции были выше, чем у Ролло. Уже будучи воспетым поэтами всего мира викингов и купаясь в английском серебре, он воспылал рвением истинного новообращённого: убеждённым, что Провидение лично избрало его стать Королём Северного Пути и обратить его соотечественников в веру Христову. Это была опьяняющая мысль, впервые пришедшая ему в голову, как позже утверждалось, в результате случайной встречи с пророком-отшельником. Однако гораздо вероятнее, что именно Этельред, восседающий на троне среди богатства и великолепия, подобающих его высокому сану, первым шепнул Трюггвассону на ухо, что он тоже может стремиться носить корону христианского короля. Конечно же, когда норвежский капитан направлялся на родину, изредка останавливаясь по пути, чтобы грабить и убивать во имя Князя Мира, он делал это с горячего благословения своего крёстного отца.

Этельред мог бы вздохнуть с облегчением. Его триумф был значительным. По сравнению с Трюггвассоном и его воинскими отрядами,

Викинги, оставшиеся в английских водах, были лишь досадной помехой. Поля всё ещё сжигались, поместья грабились, а пленники угонялись; но Этельред, приближаясь к Миллениуму, начал размахивать своим влиянием гораздо более дерзко. В 1000 году он лично возглавил одну экспедицию на север, в Шотландию, опустошая страну лучшими из них, в то время как вторая была отправлена в Нормандию, чтобы совершить набег на викингов и дать пиратам попробовать их собственное лекарство. Два года спустя Этельред предстал достаточно устрашающей фигурой, чтобы убедить самого графа Руанского сдаться и заключить второй мир.

«И вот весной леди, дочь Ричарда, прибыла в эти земли». Так англичанин сообщал о прибытии в Уэссекс Эммы, сестры Ричарда II, женщины выдающегося ума, таланта и амбиций, вполне достойной короля. Посланная братом, чтобы скрепить новый союз, она вышла замуж за Этельреда той же весной. Сидя рядом со своим царственным мужем, Эмма казалась англичанам живым подтверждением того, что худшее позади: что пшеничные поля королевства Этельреда наконец-то защищены от потопа чужеземных ног, кровавого пламени, засухи, бурь и разорения.

Однако самому Этельреду оставалось сделать ещё один, последний шаг. Возложенная Богом на него защита английского народа и осознание, как он, несомненно, должен был это осознавать, грозного значения наступления нового тысячелетия, как он мог не страшиться того, что ещё, помимо пшеницы, могло процветать на плодородной почве его королевства? «Сеющий доброе семя есть Сын Человеческий». Так Христос объяснял Своим ученикам.

«Поле – это мир, а доброе семя – сыны королевства; сорняки – сыны лукавого, а враг, посеявший их, – дьявол; жатва – это конец века, а жнецы – ангелы. Как сорняки собирают и сжигают в огне, так будет и при конце века». И вот, казалось, конец века уже близок; пришло время собрать сорняки и предать их огню. Хотя Трюггвассон и его люди ушли, в городах Англии открыто жили другие северяне, датчане, купцы, привлеченные туда несравненными богатствами королевства, и жили довольно мирно, это правда – но всё же северяне. Кто же мог сказать, какие злодеяния они замышляют? Кто знает, какую помощь они могут оказать викингам-захватчикам? И вот, как выразился в самооправдании Этельред, «что

Мною по совету моих вождей и магнатов был разослан указ о том, чтобы все датчане, появившиеся на острове, проросшие, как сорняки среди пшеницы, были уничтожены самым справедливым истреблением, и этот указ должен был быть приведен в исполнение вплоть до смерти».

Резня произошла 13 ноября: в День Святого Брайса. Если верить скупым описаниям современников, она была ужасающе всеобъемлющей. Этельред, очевидно, был столь же эффективен в организации погромов, как и в вымогательстве налогов у своих подданных. Соображения христианского милосердия, похоже, не смягчили безжалостность, с которой была проведена операция. В одном особенно леденящем душу эпизоде, в Оксфорде, датчане были сожжены, когда они сбились вместе для защиты внутри церкви. Такой акт осквернения вместо того, чтобы послужить англичанам гарантией того, что их королевство защищено от пришествия Антихриста, заставил многих бояться обратного. «Но о дне же том и часе никто не знает». Это были знакомые слова, использованные Вульфстаном, лондонским епископом и самым блестящим советником Этельреда, когда он пытался заверить свою паству, что конец времен еще не наступил; однако даже он не мог скрыть от своих слушателей, в чем заключалось самое верное предзнаменование прихода Антихриста.

Разрушение храма Божьего, дома Божьего: таким должно было быть знамение.

И вот теперь камни церкви дымятся в самом сердце Англии, покрытые человеческим пеплом, настоящий склеп. Если это действительно знак, то он был поистине угрожающим.

Рагнарёк

О возвращении Олава Трюггвассона в Норвегию рассказывали странные истории. Однажды, как утверждалось, после того, как он успешно сверг местного силача и загнал его на грязную смерть в свинарник, где его собственный раб отрубил ему голову, новый король был в настроении развлекаться. Рядом с ним внезапно появился старик в плаще, седовласый и с одним глазом.