Он преуспел в очищении своего королевства от захватчиков, очистив болота; он основал города, окружил их укреплениями и организовал рыночные площади для сбора военных налогов на регулярной основе по всему Уэссексу; он укрепил свой народ для дальнейшей борьбы.

Плоды этих трудов, собранные его наследниками в последующие десятилетия, были поистине впечатляющими. Викинги-повелители, цеплявшиеся за власть за пределами Уэссекса, систематически подчинялись; то же самое происходило и в кельтских землях, где англичане никогда не селились, с корнуоллцами, валлийцами и шотландцами. В 937 году, в кровавой и титанической битве, которая долгое время будет праздноваться как величайшая победа, когда-либо одержанная английским королем, Ательстан, внук Альфреда, столкнулся с толпой врагов, собравшихся со всех Британских островов, и разгромил их всех.

На своих монетах и в своих грамотах он претендовал на титул, ещё более звучный, чем «король англичан»: «король всей Британии». За морем, в Ирландии, его почитатели также признали его «самым оплотом величия западного мира».

Но не только на задворках христианского мира люди изумлялись.

Из-за Ла-Манша, из Франции, не кто иной, как отец Гуго Капета, могущественный «герцог франков», отправил гонцов свататься к одной из четырёх сестёр Ательстана. В качестве приданого герцог отправил в Англию богатую коллекцию реликвий, включая, бесценнейшую из всех, то самое копьё, пронзившее бок Христа. Когда-то принадлежавшее Карлу Великому и использовавшееся им в войнах с сарацинами, это было оружие, обладающее, несомненно, чудотворной силой. Тем более закономерно, что оно перешло в руки цердикингов : ибо их борьба с норманнами была столь триумфальной, что само по себе это достижение казалось почти чудом. Другие христианские короли, безусловно, смогли извлечь из этого весьма весомый и вдохновляющий урок: не только то, что язычников можно отбросить, но и то, что их поражение может стать ступенькой к построению империи.

Вполне естественно, что именно в Саксонии, на исконной родине Кердика, победы дома Уэссекса были отмечены наиболее щедро. В 929 году леди Эдит, ещё одна сестра Ательстана, отправилась туда, чтобы выйти замуж за юного принца, будущего Оттона Великого: человека, поистине сулившего императорскую судьбу. Как и дом Уэссекса,

Саксонская королевская семья уже владела сверхъестественно заряженным копьём – своим собственным Святым Копьём; но присутствие рядом с Оттоном святой и всеми любимой английской королевы, несомненно, послужило его народу ещё одним подтверждением славы, уготованной им Богом. Например, именно по настоянию Эдит её муж начал строительство своего великого монастыря в Магдебурге; а годы спустя, когда Эдит давно умерла, а сам Оттон был коронован цезарем, именно в тот же монастырь он перенёс мощи святого Маврикия и – когда это не требовалось в походе – само Святое Копьё.

Тем временем, в Англии, Чердицинги начали выглядеть несколько провинциально по сравнению с ними. Ательстан, стремясь обеспечить себе подчинение Корнуолла, приступил к восстановлению приграничного города Эксетер; и именно здесь, в монастырской церкви, основанной самим королём, он поместил своё собственное святое копьё. Однако, бесценная реликвия или нет, она вскоре начала покрываться пылью: ведь если Магдебург стоял на страже бескрайних просторов язычества, то за Корнуоллом простиралось только море. Неважно, что именно короли Уэссекса изначально проложили путь к императорской власти; они не могли и надеяться соперничать в почёте с императором, помазанным папой в Риме. В 973 году, когда Эдгар, карликовый, но грозный племянник Ательстана, уже коронованный однажды, решил повторить коронацию Оттона, лучшим местом для церемонии стал Бат: место, усеянное реликвиями римского прошлого, конечно, но вряд ли Вечным городом. Даже его следующий трюк — созыв нескольких кельтских князьков, чтобы сплавить его по реке, —

На самом деле, он был не столь впечатляющим, как, должно быть, представлялся зевакам, наблюдавшим за его шествием: ведь уже со времён Ательстана власть английского короля над его неспокойными соседями превратилась в нечто большее, чем просто видимость. Власть над «всей Британией» оказалась блуждающим огоньком, ускользающим сквозь протянутые руки Эдгара. Трезвая правда заключалась в том, что все его попытки представить себя императором лишь подчёркивали, насколько незначительным, по сравнению с Рейхом , было королевство англичан.

Небольшой, но при этом компактный. Как показало дальнейшее развитие событий, это не было недостатком: оно позволило провести эксперимент по государственному строительству, который оказался столь же устойчивым, сколь и инновационным. В то время как земли, управляемые

Дом Уэссекса, возможно, и испытывал недостаток разнообразия, но компенсировал его сплочённостью. Моря, омывающие амбиции Эдгара, способствовали формированию на землях, которыми он правил, раннего чувства единства. Даже в самых северных и кровавых уголках королевства, где западносаксонский король мог путешествовать только с вооружённым эскортом, и где династия викингов-военачальников после смерти Ательстана одержала впечатляющую, хотя и мимолётную, победу, жители Нортумбрии всё ещё могли считать себя англичанами. Хотя они и находились далеко от королевских земель юга, они, тем не менее, говорили на одном языке с западносаксами, почитали тех же святых и гордились принадлежностью к единой национальной церкви. Прежде всего – и в этом, пожалуй, заключался самый поразительный из всех подвигов государственного управления, совершённых домом Уэссекса, –

Они признавали право той же центральной власти управлять ими и вмешиваться в их дела. В Англии не было эквивалентов графам Фландрии или Анжу. Нортумбрийский граф мог быть фигурой грозной и даже свирепой, но всё же он властвовал над Севером не в силу наследственности, а как назначенный агент короля.

Дальше на юг королевский контроль становился ещё более неизбежным. Сердицинги владели землями повсюду. Не могло быть и речи о том, чтобы Эдгар позволял своим дворянам безудержно строить замки, набирать частные армии или узурпировать контроль над государственными судами. В то время как во Франкском королевстве вид изуродованного тела, брошенного на обочине дороги на растерзание птицам, вызывал тревогу у путешественников, был признаком беззакония, в Англии скорее можно было говорить об обратном: о необъятных возможностях государства. Ослепление, скальпирование, повешение – всё это осуществлялось с мрачной эффективностью. На насилие отвечали насилием, на дикость – дикостью. Даже целые графства, если они осмеливались противиться королевской воле, могли быть систематически опустошены. Справедливость и порядок – вот что Эдгар поклялся даровать англичанам в своей коронационной клятве; и правосудие и порядок, судя по его собственному суровому взгляду, были именно тем, что он сам творил. То, что такой жесткий человек мог в итоге стать известным как «Миролюбивый», говорит о том, что его подданные были с этим согласны.

Неужели проповедники просто обманывали себя, предупреждая англичан о приближении Судного дня? Многие не боялись.

Когда Эдгар умер в 975 году, всего через два года после своего джамбори в Бате, объединенное королевство Англии, которое он оставил после себя, все еще было очень

Работа велась: никто не мог быть уверен, что она продержится. Когда Витан, собрание самых влиятельных людей королевства, собралось, чтобы выбрать нового короля, комета начала палить небеса, заставив многих ужаснуться её предзнаменованиям. И они поступили правильно, ведь на трон претендовали соперничающие единокровные братья. Первый, Эдуард, был порочным, неуравновешенным, возможно, незаконнорожденным – и ему было всего 13 лет. Второй, Этельред, был сыном леди Эльфриды, самой могущественной и амбициозной женщины в королевстве, и помазанной королевой Эдгара – но ему было всего семь лет. Голос, как и следовало ожидать, достался Эдуарду. Эльфрида удалилась в озлобленное отступление.

Гражданской войны удалось избежать, но в глубине души соперничающие фракции продолжали свои интриги. В 978 году, через три года после восшествия на престол, Эдуард настолько ослабил бдительность, что отправился на охоту близ Корфа, крепости на побережье Уэссекса, где как раз остановилась его мачеха. Когда он ехал через лес, группа вооруженных людей внезапно напала на него и окружила; его правая рука была схвачена и сломана, а кинжал вонзился в бок; умирающего короля, нога которого застряла в стремени, тащила его по колючим зарослям и тропам его мчащаяся лошадь. Тело, когда его наконец извлекли, бросили в болото. «Нет худшего деяния для английского народа, чем это», – впоследствии будет сказано.

«с тех пор, как они впервые отыскали землю Британии». Убийство помазанного короля и неспособность его родственников отомстить за него едва ли могли не показаться зловещим знамением времени. Сообщалось, что огненный столб, мерцающий над пустошью, куда был отправлен Эдуард, отмечал ужасное место, где лежало его обесчещенное тело; ещё страшнее было то, что, когда десятилетнего Этельреда посвящали в короли, «много раз виделось кровавое облако, похожее на пламя; и чаще всего оно появлялось в полночь; и состояло из множества лучей; а затем, когда наступил день, оно рассеялось». Его подданные вполне могли содрогнуться; ведь среди них, без сомнения, были те, кто помнил, что появление «огромного кровавого облака, поднявшегося на севере и покрывшего всё небо», должно было считаться верным доказательством того, что Судный день наконец настал.

Но всё же он не наступил. Неважно, что Этельред был всего лишь ребёнком; неважно, что его мать – справедливо или нет – находилась под подозрением в убийстве; неважно, что он был лишь вторым королём после своего сводного брата,

унаследовать власть объединённой Англии, а не сражаться за неё: королевство не распалось на части. Более того, тот факт, что убийство Эдуарда было воспринято как нечто особенно шокирующее, свидетельствовал о том, насколько его современники привыкли к верховенству закона; ведь молодой король, как убедительно предполагалось, был «первым человеком знатной крови, погибшим в результате гражданской войны среди англичан за более чем пятьдесят лет».

Советники Этельреда делали всё возможное, чтобы он стал и последним. Соперничество было сознательно подавлено. Леди Эльфрида, вернувшаяся ко двору, торжествуя от радости, была достаточно великодушна, одержав победу, чтобы обеспечить видным сторонникам убитого короля справедливую долю государственных должностей. Даже спустя год после начала правления Этельреда она не возражала против извлечения тела её пасынка и его перезахоронения со всеми королевскими почестями. Вскоре посетители гробницы стали сообщать о впечатляющих чудесах и провозглашать Эдуарда мучеником: убедительное свидетельство того, какое влияние король из дома Кердиков, даже при жизни отнюдь не святой, мог оказывать на англичан. Неудивительно, что Этельред пережил детство без каких-либо препятствий, ведь он остался последним представителем своего славного рода.

Однако в конечном счёте, как показал плачевный конец Каролингов, претензии даже самой славной династии были ничто, если не опирались на прочный фундамент. Престиж нужно было заслужить, а не только унаследовать – максима, которой западносаксонские короли всегда придерживались с непреклонной буквальностью. Самым ценным наследием, оставленным Эдгаром своим преемникам, была не аура святости, которой он стремился окружить себя в Бате, а мера, принятая в том же 973 году, настолько амбициозная, что она давала ему право, в буквальном смысле, чеканить монету своего королевства. Единая валюта для одного народа – такова была философия Эдгара. Иностранные монеты, устаревшие монеты, монеты, не обладающие необходимой чистотой серебра, – всё это было объявлено незаконным платежным средством. Здесь, в эпоху, когда в одном графстве Франции в обращении могло находиться до двадцати различных валют, реформа была поистине императивной.

И прибыльное, ведь королевство не только превратилось в единый рынок, но и стало легче его осушать. Неудивительно, что Этельред упорствовал в проведении реформы. Начиная с года своей коронации, он регулярно приказывал, чтобы все серебряные пенни в королевстве…

отзывали, перештамповывали и затем – после того, как он снимал надрез – перевыпускали. Наказание за подделку увеличивалось от увечья до смертной казни. Имущество подвергалось одержимой количественной оценке, аудиту и оценке на предмет налогообложения. Это была навязчивость, достойная восхищения в Константинополе или Кордове. Конечно, ничего даже отдалённо подобного не существовало нигде на христианском Западе. Англия, возможно, и не была обширной империей и не была резиденцией помазанного цезаря, но у её правителей, безусловно, были деньги, которые можно было прожигать.

Но Этельред рисковал так же, как торговец, путешествующий с рынка на рынок с серебром в седельных сумках. Даже когда города, основанные Альфредом, росли и процветали, даже когда аристократия щедро осыпала золотом, благовониями и шелками великие церкви и себя, и даже когда королевские сундуки с сокровищами продолжали переполняться, в глубине души многих людей всё ещё таился мучительный вопрос: что, если висинги , «морские разбойники», вернутся? В норманнах в Англии, конечно же, недостатка не было. Ужасные набеги предыдущего столетия, когда викинги захватывали целые королевства и делили их между своими последователями, привели к тому, что восточные графства были густо заселены поселенцами. Прошло несколько поколений, и потомки этих иммигрантов всё ещё могли сохранять отличительный внешний вид: мужчины, например, имели пристрастие к подводке глаз и бритью затылков. Самым возмутительным для благочестивых английских глаз была их привычка принимать ванну каждую субботу: признак женственности, тем более удивительный для народа, столь известного своей звериной дикостью. Тем не менее, было много туземцев, завидовавших успеху у женщин, которым прославились северяне, и не гнушавшихся перенимать некоторые из их более щегольских привычек; и интеграция, когда англичане и скандинавы обменивались советами по макияжу и причёскам, уже давно набирала обороты. Помогло то, что иммигранты, вследствие договоров, навязанных их предкам Альфредом и его преемниками, были христианами; способствовало также и то, что их язык, законы и обычаи были схожи с английскими.