Пруссы; но только после того, как он годами проповедовал другим племенам, от Балкан до Прибалтики, не менее грозным, чем его убийцы. Более того, после нескольких месяцев проповедей ему даже удалось обратить в христианство тридцать печенегов: кочевников, обитавших в степях над Чёрным морем и считавшихся самым диким народом в мире.

Конечно, для соотечественников Бруно, находившихся в безопасности за стенами Рейха , имена различных варваров, которых он трудился, чтобы привлечь для Христа

– печенеги и пруссы, литовцы и шведы – казались воплощением поистине отвратительной дикости. Зловещие храмы, «полностью украшенные золотом»; алтари, забрызганные кровью; рощи, увешанные гниющими трупами людей, лошадей и собак: такие кошмарные видения преследовали саксов всякий раз, когда они пытались представить себе, какие ужасы могут таиться на окраинах мира. Однако подвиги таких людей, как Бруно, свидетельствовали о том, что оптимизм святого Адальберта был полон оснований: не было места, настолько погруженного во тьму, чтобы его не пронзил свет Христа, и не было души столь пламенной, чтобы в конечном итоге она не была завоевана для христианского мира.

Действительно, некоторые саксы зашли так далеко, что задумались, не передадут ли язычники, благополучно обратившись, им, в свою очередь, некоторые уроки. Дикость, свойственная варварам, безусловно, способствовала «строгому исполнению закона Божьего».

Так размышлял Титмар, друг детства Бруно и епископ того самого пограничного города Мерзебурга, в котором Генрих Птицелов почти столетием ранее разместил разбойников. Хотя Титмар был ярым шовинистом и питал к полякам, в частности, безграничное презрение, даже он не мог не восхищаться тем, как стойко их вожди «удерживают народ, словно упрямого осла».

Он с тоской размышлял о том, как польский епископ мог бы поощрять свою паству соблюдать пост простым способом – выбивать зубы любому, кто его нарушит. Другие моральные нормы поддерживались ещё более серьёзно. Осуждённая проститутка, как одобрительно сообщал Титмар, могла быть приговорена к отсечению гениталий и повешена на дверном косяке; а насильник, прибитый мошонкой к мосту, затем, «после того, как рядом с ним положили острый нож», оказывался перед неприятным выбором: самокастрация или самоубийство. Действительно, пища для размышлений. «Ибо хотя такие обычаи…»

«Они, несомненно, суровы, — строго произнес Титмар, — но они не лишены и положительных сторон».

Итак, времена явно изменились, когда жестокость чуждого народа можно было рассматривать не как угрозу, а как потенциальную опору христианского мира. Ведь ещё живы те, кто боялся, что весь мир христианского порядка обречён на крах, разбит вдребезги оглушительным топотом язычества и предан святотатственному пламени. Однако христианский мир не пал.

Его законы, его ритуалы, его таинства сохранились. Скорее, подобно призраку, растворённому от брызг святой воды или пения псалма, именно язычники, нападавшие на христианский мир, в конечном счёте оказались посрамлёнными, обезоруженными и преображёнными. В Венгрии таким образцом благочестия был зять Цезаря, король Иштван, что в итоге был официально провозглашён святым; в Гнезно, у гробницы блаженного Адальберта, продолжали совершаться изумительные чудеса, вызывая всеобщее благоговение и изумление; ещё дальше на восток, на самом краю света, где, как когда-то верили, ждали Гог и Магог, теперь восседал христианский князь в христианском городе, легендарной твердыне Киев.

Возможно, в увенчанном крестом яблоке, которое император послал Одило, можно было найти символ не только надежды, но и празднования.

Казалось, что уже сейчас золотой блеск христианских земель достиг таких размеров, что его сияние разливается по всему миру.

Однако, по правде говоря, самое поразительное свидетельство того, как дикий народ может быть искуплен, можно было найти не на границах христианского мира, среди далёких варваров, в землях с гротескными и непроизносимыми названиями. Напротив, оно лежало прямо у порога самого короля Франции. К северо-западу от Парижа, этого нервного центра власти Капетингов, вилась могучая река Сена; и её течение, направляясь к морю, проходило мимо «лесов, кишащих дикими животными, полей, идеальных для выращивания зерна и других культур, и лугов, покрытых сочной травой, пригодной для откорма скота». Короче говоря, провинция, которую нельзя было сдавать просто так; и, конечно же, на протяжении многих веков, с самого первого прихода Хлодвига в Галлию, она служила ценным украшением империи франков. И всё же, при наследниках Карла Великого, империя франков упустила её. Настолько окончательно, что с наступлением второго тысячелетия наступил новый

Слово стало использоваться для описания региона, слово, которое клеймило его как собственность не франков вообще, а варваров, которые долгое время казались, даже больше, чем венгры или сарацины, ужасом, поднявшимся из самых тоскливых глубин

Христианские кошмары. Люди стали называть её «Нормандией»: страной «Нордманнов» – «норманнов».

Это было имя, подходящее для того, чтобы вселять ужас. То, что замёрзший край мира может представлять опасность, осознавалось с древних времён. «Улей народов»: так один историк, писавший в первые годы существования Константинополя, назвал самый дальний Север. Спустя столетия и более детальное знание пугающих просторов Скандинавии ничуть не поколебали этого суждения. Учитывая их бесконечные зимы, чем ещё могли заниматься обитатели этих земель, кроме как совокупляться и размножаться? Конечно, для отважных миссионеров не стало сюрпризом обнаружить, что многие из демонов, которым поклонялись северяне, были чудовищными блудниками: один из них, например, гигантский молотодержец по имени Тор, был неудержимо восторженным насильником; в то время как второй, Фрейр, мог похвастаться «фаллосом поистине огромных размеров». Несомненно, это тревожные откровения: ведь люди, способные поклоняться таким богам, как эти, неистовые в своих амбициях, ненасытные в своих похотях, вряд ли могли не представлять угрозу христианскому миру, подобно тому, как похотливые побуждения могут овладеть добродетельной душой.

Северяне, конечно, славились тем, что не устанавливали особых ограничений в своих похотях. Похищать женщин, «ведя их на сверкающий корабль, где оковы жадно впивались в их нежную плоть»; отдавать их тела соперникам; а затем производить на свет несметное количество сыновей: всё это считалось вернейшим доказательством мужественности. «И вот так эти люди вскоре становятся слишком многочисленными, чтобы их родная земля могла прокормить их, – и в результате приходится по жребию отбирать отряд молодых людей, согласно древнему обычаю, и затем отправлять их в мир, чтобы под остриём меча завоевывать новые земли».

Таково, по крайней мере, среди христианских моралистов, излюбленное объяснение смертоносных волн пиратов из Скандинавии, которые, накатывая и отступая, а затем снова накатывая, словно бесконечный поток, орошали берега христианского мира на протяжении более двух столетий, постоянно

со времён Карла Великого. Верна эта теория или нет, вера в неё, безусловно, приносила мрачное удовлетворение. Хотя грабежи норманнов деморализовали, мысль о том, что их гнал за море лишь звериный аппетит, по крайней мере, убеждала их жертвы в том, что, несмотря на все эти грабежи, ценности христианского мира остаются незыблемыми, ценностями добродетели и порядка. Женщин могли похищать, монастыри – грабить, даже сжигать целые города – и всё же память о таких зверствах, становясь всё более зловещей по мере пересказа, лишь укрепляла в большинстве христиан непоколебимое чувство собственного превосходства. Как монах, убитый норманном, мог испустить последний вздох, уверенный в том, что ему уготован небесный трон, так и воин, обнаживший меч против пиратов и вставший на их пути, мог знать с железной уверенностью, что он совершает дело Божье.

Таким образом, даже к началу Тысячелетнего царства, спустя столетие после того, как худшая часть огненной бури во Франции уже миновала, великие князья все еще имели привычку выставлять напоказ боевые почести, завоеванные их предками в битвах с норманнами.

Династия, в которой их не было, действительно ощущалась как граничащая с незаконнорожденной.

Ничто, например, не было более роковым для военной репутации Каролингов, чем их неспособность в 886 году покончить с армией пиратов, которые осмелились осадить Париж; точно так же Капетинги, один из предков которых проявил чудеса доблести во время великого штурма города, никогда не позволяли никому забыть героические подвиги своей собственной семьи как воинов-норманнов. «Мечи и копья, скользкие от яркой крови»; «пронзенные тела, распростертые, словно спящие, в городских воротах»; «куски падали, прилипшие к когтям и клювам ворон»: таковы были сцены резни, которые изначально послужили оплодотворению величия Капетингов.

И величие многих других франкских династий тоже. Неслучайно многие из самых грозных княжеств королевства, от Фландрии до Анжу, стояли на страже широких эстуариев: этих роковых мест, где воды из сердца Франции встречались и смешивались с морем. Подобно тому, как Сена позволила норманнам, «с грохотом вёсел, с грохотом оружия, с щитами, ударяющимися о щиты», проникнуть к мостам Парижа, так и другие флоты прокладывали себе путь вверх по Луаре, глубоко проникая в самые недра королевства, так что даже Орлеан,

ещё в 856 году был захвачен и жестоко разграблен. В нижнем течении реки, что неудивительно, опустошение было более продолжительным: графство Анжу, которое к 1000 году станет таким процветающим, таким могущественным, таким (воздушным), всего столетием ранее было настолько наводнено норманнами, что казалось практически потерянным для христианского мира.

Анжер, гордый город, который впоследствии стал столицей Фулька Нерры, неоднократно захватывался пиратами и превращался в их логово. Другие города, как сетовал один нервный современник, «опустели настолько, что, увы, стали обиталищем диких зверей!»

Но это был преувеличенный пессимизм. По правде говоря, даже в разгар наступления норманнов форпосты франкского правления сохранялись по всему течению Луары; и структуры управления там никогда полностью не разрушались. Пираты, возможно, были мастерами вывоза добычи…

Но им явно не удалось заполучить в свои руки действенные рычаги власти. Новым правителям Анжера, обосновавшимся в городе после его окончательного освобождения в 886 году, не потребовалось много времени, чтобы продемонстрировать весь масштаб этой ошибки. К 929 году виконт Анжерский с радостью возвёл себя в ранг «графа Анжуйского»; спустя несколько десятилетий даже самые влиятельные люди страны признали его право считаться равными себе. Франкия, будучи тем, чем она была, древним христианским королевством, награбленное в её монастырях, не могло сравниться в качестве долгосрочного вложения с землями и блестящим титулом. Предки Фулька Нерры, инстинктивно понимая это, смогли создать княжество, которое к 1000 году не уступало ни одному другому во Франции. Северяне же, в отличие от них, давно были смыты с Луары обратно в море.

И всё же, до угрожающей степени, они всегда быстро учились. Как пираты, живущие своим умом, они были вынуждены это делать. Будь то набег на монастырь в день его святого, или ворвались на рыночную площадь в самый разгар торгов, или, скажем, освоили незнакомое франкскому искусству верховой езды, северяне давно доказали свою способность извлекать выгоду из внимательного изучения своей добычи. Они, конечно же, не забывали о скрытых преимуществах христианского государства –

ни к той угрозе, которую они представляли для себя. Вдоль нижнего течения Сены, например, где обосновались норманны, добившись большего влияния, чем когда-либо на Луаре, опоры франков

Власть была фактически уничтожена, а её основы систематически разрушались. К началу X века не только местная знать была уничтожена, а все следы местного чиновничества уничтожены, но и сама Церковь, как функционирующая организация, начала распадаться.

Правда, в Руане, в самом устье Сены, местный архиепископ каким-то образом, вопреки всем обстоятельствам, умудрился удержаться на своем посту; но вокруг него и его осаждённой паствы, ощутимо, словно сгущающиеся сумерки, витало ощущение надвигающейся смертоносной пустыни. «Инвия» – так по праву называли эту дикую местность учёные: пространство непроходимых лесов, болот и кустарников, куда ни один порядочный христианин не рискнёт соваться, но которое издавна было пристанищем язычников, ареной их отвратительных ритуалов и рассадником их засад. «В поле ни один человек не должен ступить ни на шаг дальше своего оружия», – пели норманны. «Ибо человек, путешествующий вдали, никогда не знает, когда ему может понадобиться его копьё». К 900 году весь регион устья Сены превратился в инвию: опустошенную, усеянную камнями ничейную землю, где правило только копье, в то время как беглецы от рабства, жертвоприношений и войны наблюдали за ними и боязливо крадучись пробирались через заросшие сорняками поля.

И все же к началу X века масштабы разрушений стали представлять угрозу не только несчастным туземцам, но и чужеземцам.

Всё больше и больше, по мере того как весь регион Сены был опустошен, норманнам приходилось искать добычу всё дальше и дальше. В 911 году, оставив свои прибрежные базы далеко позади, они углубились вглубь вражеской территории, вплоть до Шартра, примерно в шестидесяти милях к юго-западу от Парижа. Здесь, столкнувшись с франкской армией под предводительством деда Гуго Капета, они потерпели поражение, но не полное уничтожение. Последствия битвы настроили обе стороны на компромисс. Даже когда разбитые отряды отступали зализывать раны на берегах Сены, за ними следовали посланники франкского короля. Приведённые к самому грозному и грозному из всех норманнов, прославленному военачальнику по имени Ролло, послы предложили сделку. Вождь пиратов должен был отказаться от своих языческих обычаев; он должен был стать вассалом франкского короля; он должен был стоять на страже против других.