Можно ли было представить себе больший контраст с мощами святых, все еще благоухающими в своих украшенных драгоценностями раках?

Неудивительно было бы, если бы, когда всадники приносили клятвы, все их надежды на искупление омрачались неким предчувствием. Большинство кастелянов не забывали о том, как отчаянно жаждали их жертвы новой эпохи, в которой «копье с радостью станет косой, а меч – оралом». Стоя в тени Тысячелетнего Царства, они не могли даже предположить, что Сам Христос, пылающий грозной славой, может вскоре вернуться, чтобы установить царство мира и справедливости и предать нечестивых вечному огню. Кто, в конце концов, оглядываясь на поля, где был провозглашён Мир Божий, где сверкающие мощи стояли в неприступном строю, мог усомниться в приближении царствования святых? Что, в свою очередь, подтолкнуло к одному очевидному вопросу: на чьей стороне, демонов или воинов небес, хотели выступить кастеляны и их рыцари?

В 1016 году у бургундского города Верден-сюр-ле-Ду по местным дорогам и переулкам прогрохотала большая кавалькада всадников, чтобы принести новую клятву мира. Их призвал местный епископ; но истинным вдохновителем, как и в Ансе, был Одило Клюнийский. Казалось, за прошедшие два десятилетия во Франции ничего не изменилось. Насилие по-прежнему царило на юге. Как и в десятилетия, предшествовавшие тысячелетнему царству, казалось, что момент, о котором святой Одо предупреждал своих преемников, когда само время свершится и «Царь Зла войдёт в мир с торжеством», может быть неминуем. Несмотря на то, что годовщина Воплощения прошла – ещё более роковая годовщина вознесения Христа на небеса была ещё впереди. Гуго Шалонский, епископ, созвавший рыцарей в Верден, наверняка не мог не заметить вихря апокалиптических домыслов. Его епископство располагалось в Осерре: по-прежнему, как и во времена венгерских вторжений, известный центр изучения конца света. Например, именно в Осере, около десяти лет назад, один учёный публично отождествил монахов Клюни со 144 000 арфистов, которым, согласно Откровению, было суждено «петь новую песнь» в…

Судный час и «следовать за Агнцем, куда бы Он ни пошёл». Теперь, созвав собор в Вердене, епископ Гуго надеялся последовать примеру Одило. И он, возможно, поступил правильно, ведь Клюни, во всяком случае, становился всё сильнее и сильнее. Папы и короли громко утверждали его независимость. Монастыри по всей Франции, включая Осер, официально подчинились власти его настоятеля.

Однако самым примечательным из всех проявлений лидерства Одило — и самым многозначительным — он совершил над людьми, у которых даже не было тонзуры.

С наступлением Тысячелетия насилие, столь долго терзавшее окрестности его монастыря, наконец-то начало утихать. Местные рыцари, вдохновлённые желанием хотя бы отчасти приобщиться к героическим подвигам Клюни, были призваны Одило занять место рядом с монахами, чтобы выстроиться на невидимом поле битвы, заполненном ангелами и святыми воинами. Таков, по крайней мере, был идеал. Другими словами, Одило, стремясь обуздать преступные банды, восставшие против него, сумел убедить их отказаться от насильственных ремесел в обмен на своё благословение и определённую степень легитимности. Конечно, как бы ни преподносились его достижения, они были ощутимы в долине, где стоял знаменитый монастырь. Жестокие общественные потрясения были успешно преодолены. Мир воцарился на полях, а соседние замки обрели уважение. Волна насилия, наконец, начала отступать от Клюни.

Демонстрация поистине убедительной истины: те же меры, которые были приняты для защиты человечества от надвигающегося натиска Антихриста и для подготовки мира к его огненному концу, могли бы также послужить обеспечению нового начала и новой модели общества. Одило был не единственным лидером движения за мир, заигрывавшим с этим парадоксом. Так, например, в Вердене епископ Гуго назвал собравшихся там всадников одновременно

«рыцари Христа», поклявшиеся на мощах святых служить ударными отрядами небесных и проводниками амбициозной программы по восстановлению верховенства закона. В конце концов, какой вред в подстраховке? Возможно, миру придёт конец; возможно, и нет. В любом случае, долг Церкви трудиться ради дела мира от этого не уменьшился.

Не то чтобы смешанные мотивы царили только у аббатов или епископов. Рыцарям тоже приходилось делать расчёты. Клятвы, которые они обязаны были дать в Вердене, были, бесспорно, суровыми. Все их любимые развлечения, похоже, были запрещены. Им больше не разрешалось развлекаться, нападая на беззащитных, угоняя скот, нападая на церкви, поджигая урожай и амбары. Однако терпение могло принести свои плоды – и не только на небесах. Несмотря на выскочек, многие из всадников знали, что получить публичное благословение епископа – дело нешуточное.

Рыцарство, освящённое клятвами на святых мощах, едва ли можно было считать преступным призванием. Даже самый безрассудный и дерзкий приспешник кастеляна, стоя в Вердене рядом с другими всадниками региона и преклоняя колени перед сверкающими реликвариями, наверняка с гордостью ощутил бы приобщение к элите. Единый кодекс, единый этический кодекс, единая преданность владению оружием – всё это было даровано ему. Его конь, его копьё, его кольчуга – вот что в глазах Бога отныне будет определять его роль в христианском ордене. Разделение на рыцаря и крепостного, на человека, вооружённого мечом, и человека, вооружённого мотыгой, становилось абсолютным. Если конец света действительно неизбежен, то это вряд ли имело бы значение: ведь все различные общественные уклады естественным образом исчезнут с таянием небес и земли. Однако если бы Христос не вернулся, и если бы Новый Иерусалим не сошел с неба, и если бы времена года продолжали сменять друг друга, как и всегда, год за годом, то организаторы Мира Божьего фактически поставили бы крест на закрепощении своих союзников: бедняков. Возможно, это и не входило в их намерения – и все же они послужили бы повивальными бабками нового порядка. Мир, казалось, действительно можно было бы искупить из анархии, но ценой, которую пришлось бы заплатить за это, стала бы последняя крупица свободы крестьянства.

И это, как сделка, было такой, что даже сами крестьяне всё больше были слишком пьяны, чтобы сопротивляться. Лучше господин, связанный строгими правилами Мира Божьего, и, возможно, склад, полный запасов на зиму, чем свобода и груда дымящихся развалин. Не то чтобы господин обязательно был кастеляном. Мужчины и женщины, трудившиеся на полях вокруг Клюни в качестве крепостных Святого Петра, были далеко не единственными крестьянами, оказавшимися в зависимости от большого монастыря. Забота

Священники, защищавшие бедных, – пусть даже и искренне, – вероятно, также, по крайней мере отчасти, отражали заботу о собственном финансовом благополучии. Не меньше кастелянов, крупные аббаты и епископы получали огромную выгоду от тотального закрепощения крестьян – при условии соблюдения порядка и верховенства закона. Когда-то, конечно, борцы за мир рассчитывали на короля, чтобы он обеспечил им безопасность; но то, что король теперь обращался к ним, было знаком того, насколько всё изменилось, насколько всё перевернулось с ног на голову. К 1016 году Роберт Капет окончательно сокрушил своих врагов в Бургундии. Стремясь к установлению порядка в своих новых владениях, он совершил поездку по ним тем же летом, устроив грандиозную церемонию, и среди городов, которые он посетил, был Верден-сюр-ле-Ду. В последующие годы он неоднократно выражал своё одобрение тому, чего пытались добиться борцы за мир:

вплоть до того, что он сам устраивал соборы и выставлял напоказ свою религиозность. Так, король, словно святой, кормил бедняков за своим столом, раздавал им свои одежды и даже шептал, что может исцелить их от проказы. То, что он был на самом деле военачальником, таким же алчным, как любой кастелян, и даже умудрился быть отлучённым папой от церкви за женитьбу на своей кузине, не имело никакого значения.

Его стали называть «Робертом Благочестивым». Короче говоря, король Франции взял за правило подражать аббату Клюни.

Многие представители франкской элиты были по-настоящему потрясены.

Епископы, в особенности, надменные вельможи из древнего королевского сердца, самого авангарда традиционного порядка, ненавидели Одило и всё, за что он выступал. Мир Божий они отвергали как опасное возмутительное бунтовство; претензии монахов Клюни на роль ударных войск небес – как гротескное кощунство; а самого Одило – как надменного кастеляна, «господина воинственного ордена», бесстыдно узурпирующего прерогативы своих ближних. Сам король Роберт был совершенно невозмутим. Среди всех непрекращающихся страданий своего королевства он не сомневался, что в Клюни есть поистине бесценное качество, духовная сила, способная озарить настоящее и осветить путь в будущее. Каким может быть это будущее – разрушением мира или его возрождением – покажет только время. Но эти перемены были неизбежны.

– действительно, уже было необратимо – даже самые ярые критики Одило не имели другого выбора, кроме как признать это. «Законы страны рушатся, и царство мира больше не существует». Так скорбел Адальберо, престарелый епископ Лана,

Чьи интриги десятилетиями ранее помогли обеспечить трон Гуго Капету. И всё же, стремясь повернуть время вспять, предостеречь короля Роберта от льстивых речей Клюни и возродить орден Каролингов, который он сам помог похоронить, он понимал, что его дело обречено. Прошлое ушло навсегда. Адальберон мог бы сетовать:

«Изменились все порядки общества! Полностью изменились обычаи людей!»

OceanofPDF.com

4

Иди на запад

OceanofPDF.com

Высадка в Нормандии

Роберт Капет был не единственным христианским правителем, распознавшим в Клюни сияние внушающей благоговение и могучей тайны. В 1014 году в аббатство прибыли гонцы из Рима с замечательным даром. Его прислал Генрих II: «Король германцев, император римлян, Август». Преемнику Оттона III потребовалось более десяти лет, чтобы помазаться императорским миром, и Папа, в ознаменование отложенной коронации, преподнёс Генриху ослепительное напоминание о том, что официально по-прежнему оставалось его всемирной миссией: державу в форме яблока, разделённую на четыре части драгоценными камнями и увенчанную золотым крестом.

Присутствие в стенах аббатства этого впечатляющего набора императорских регалий, отправленного в Клюни вместе с коронационным одеянием императора, его скипетром и короной, говорило о том, насколько расширяются горизонты монастыря. Не требовалось большой проницательности, чтобы постичь пророчество, зашифрованное в даре императора: подобно тому, как яблоко делится на четыре части, так, по мнению учёных, делится и земной шар; и подобно тому, как яблоко венчает крест, было предсказано, что Крест Христов должен искупить весь мир. Народы всего мира последуют за ним.

Ни один, каким бы диким или отдалённым он ни был, не должен был остаться. Одило, завладев шаром, был так восхищён его посланием, что приказал выставлять его напоказ при каждом крупном празднике: заверение, запечатлённое в золоте и драгоценностях, о том, что обращение язычников близко.

Клюни, возможно, и был далёк от языческих пустошей, но таковы были источники духовной силы, которые он порождал, и такова была сила всех псалмов и гимнов, исполнявшихся в его стенах, что даже демоны, крадущиеся за пределами христианского мира, обитающие в мерзкой куче собственной тьмы, были ослеплены сиянием его святости. Во всяком случае, сам Генрих, очевидно, именно на это и рассчитывал. Будучи римским императором, находящимся на самом краю времени, он, естественно, нуждался во всей сверхъестественной помощи, которую мог получить. Как и его предшественник, он не сомневался, что Бог поручил ему непосредственно привести варваров ко Христу. Так случилось, что он выдал свою сестру замуж за Стефана, короля венгерского. Так же случилось и с тем, что он…

щедро жертвовал на Церковь, провозглашая своей целью «уничтожение славянского язычества». Тем не менее, усмирение демонов было не единственной обязанностью Генриха. Будучи цезарем, он также должен был сохранять единство Римской империи. Иногда, к сожалению, это требовало от него марать руки. Одна проблема, назревавшая за восточными границами Рейха , особенно раздражала. Болеслав, тот самый герцог польский, которого Оттон III наградил титулом «друга римского народа», в последнее время начал проявлять себя куда менее любезным. Генрих, решив покарать высокомерного поляка, был вынужден искать союзников. В конце концов, к ужасу всех христиан, он остановился на самом чудовищном из возможных вариантов.

В 1003 году, в день Пасхи, самого святого праздника года, величайший король христианского мира подписал формальный договор о дружбе с венедами: народом, который по-прежнему беззастенчиво поклонялся идолам, приносил человеческие жертвы и решал политические вопросы, задавая вопросы коню. Однако, даже при поддержке своих новых союзников, Генрих не смог нанести Болеславу сокрушительный удар. Вражда продолжала тлеть. В 1015 году, через год после коронации Генриха в Риме, она вспыхнула с новой силой. Когда новопомазанный император ехал на войну против герцога христианской Польши, неся перед собой Святое Копье и под звучащие в ушах гимны, так же шли и венеды, марширующие под знаменами своей богини, все еще собравшиеся во всем своем невозрожденном язычестве рядом с ним.

Скандал, конечно. И всё же, несмотря на все несомненные двусмысленности Генриха, мечта святого Адальберта – о том, чтобы дикие земли языческого Востока можно было укротить и превратить в сад Града Божьего – всё ещё жила. Даже в землях, далёких от линии фронта Рейха , христиане были тронуты и терзаемы её последствиями. «Евангелие должно быть проповедано по всему миру, – настойчиво требовал один английский епископ, – и это должно быть сделано до конца света. Так гласят книги – а конец света наступит, как только пожелает Бог». Миссионеры, рискуя жизнью не менее дерзко, чем сам Адальберт, продолжали следовать по стопам мученика, скитаясь по пыльным равнинам, через мокрые леса, по берегам скованных льдом рек. Самый блестящий из них, саксонский монах по имени Бруно, даже умудрился оказаться убитым точно так же, как и его хозяин, обезглавленным около озера отрядом разгневанных воинов.