Не то чтобы кастеляны всегда открыто совершали противозаконные действия. Выскочки-сеньоры, в силу различных прерогатив, отнятых у аристократии, часто пытались прикрыть свои грабежи видимостью законности, но мало кто из их жертв поддавался этому обману.

Крестьяне, оглядываясь назад на более благополучные времена, прекрасно знали, что их отцам и дедам не приходилось селить в своих лачугах хвастливых рыцарей или подходить к воротам близлежащего замка, там

передать все богатства своего урожая; не трудиться в качестве бесплатных носильщиков, потея и спотыкаясь, служа в свите какого-нибудь выскочки-кастеляна.

То, что все эти безобразия могли претендовать на некий смутный прецедент в рамках «запрета», не делало их менее бесстыдными или гротескными. Справедливость, которую когда-то вершили для них их собственные избранные вожди на открытых полях, под видом небес, была у них украдена. И поэтому крестьяне говорили о новых обычаях, которые им несло Тысячелетие, как о «зле»; и, даже проклиная, они взывали об избавлении от своей нищеты.

Но кто был готов внять их молитвам? Конечно же, Христос и Его святые на небесах; и, конечно же, иногда святой действительно мог излить свой гнев. Ужасающие чудеса, способные образумить злого господина и погасить «факелы его алчности», естественно, высоко ценились бедняками: ведь всё чаще вмешательство сверхъестественного казалось единственным верным способом «предотвратить разграбление их скудного имущества». Святые, не защищавшие своих прихожан, вызывали сильное негодование: например, одна женщина, возмущённая тем, что святой Бенедикт не смог защитить её от злого господина, физически напала на алтарь в его раке, избивая его кулаками и грубо оскорбляя своего небесного покровителя. Однако было очевидной и одновременно прискорбной истиной, что даже чудеса, совершённые живым святым, таким как Ромуальд, едва ли можно было считать достоверными: хотя прославленный отшельник был более чем доволен тем, что порой наказывал разбойников-сеньоров, давясь мясом краденых коров или погибая от невидимых стрел, он вряд ли мог наказать каждого вороватого кастеляна, поскольку, в конечном счёте, именно его оторванность от бурных потоков человеческой греховности делала его святым. И всё же, даже среди болот, Ромуальд и подобные ему отшельники могли служить источником вдохновения для угнетённых и стонущих крестьян, ибо они свидетельствовали о могуществе сеньора, более великого и бесконечно более могущественного, чем даже самый жестокий кастелян. Бедняки не отчаивались в защите Христа; они не сомневались, что Он слышит их стоны и жалеет их. Возможно, они также знали предсказанное в Священном Писании, что Он должен прийти снова в конце дней, чтобы судить живых и мертвых, и что угнетенные будут приняты и воссядут по правую сторону от Него, чтобы занять свое место в Новом Иерусалиме, в то время как нечестивые будут преданы вечному огню.

Но когда? Когда? Вечный вопрос: когда? Были ли среди крестьян те, кто знал о тысячелетии, мы не знаем.

ибо молчание бедняков почти абсолютно. Однако таков был масштаб ужасов, обрушившихся на них, и таково было их стремление к избавлению от всех своих невзгод, что кажется невероятным, чтобы они могли совершенно не знать о столь знаменательной и страшной дате. То, что они пережили тысячелетие жизни своего Спасителя, в то время как тени, поглотившие их, сгущались, превращаясь во всё более адскую тьму, наверняка показалось бы многим слишком уж странным совпадением.

Конечно, среди учёных были те, кто не сомневался. «Ибо Святое Евангелие открывает как очевидный факт, что по мере приближения последних дней любовь охладеет, а беззаконие расцветёт среди людей. И их души столкнутся с опасными временами… Вот в чём причина зла, которое в невиданных масштабах поразило все уголки мира в тысячелетнюю годовщину рождения нашего Спасителя и Господа».

Таково было суждение одного наблюдателя его времени, монаха по имени Рудольф Глабер; и его вряд ли можно было счесть эксцентричным. Монастырь в Бургундии, к которому он принадлежал, не был захолустьем, не гнездом чудаков или еретиков. Действительно, во всем христианском мире мало было сооружений из камня и известкового раствора, которые могли бы похвастаться большей святостью, чем монастырь Клюни. Глас пророчества, на который претендовал Рудольф, был не чем иным, как его прерогативой как одного из его братьев. «Воистину, наша жизнь длится тысячу лет». Так предупреждал Одо, второй из аббатов Пьюни, за десятилетия до анархии, которая ознаменовала наступление Тысячелетнего Царства.

«И вот мы здесь, достигли последнего дня самого промежутка времени». Эти слова ни один христианин не мог просто проигнорировать: ибо они прозвучали из места, которое, по мнению его почитателей, больше, чем какое-либо другое, было ближе всего к раю на земле.

Стук в небесные врата

Тяжёлые времена создавали опасные путешествия. Ещё до того, как распространение замков по королевству помогло сделать из бандитов лордов, а из бандитов –

В эпоху господства, дороги были не из лёгких. Сам Гуго Капет, вернувшись из Рима и на свою унизительную аудиенцию у Оттона II, смог избежать внимания похитителей, лишь подвергнувшись ещё большему унижению и путешествуя под видом конюха. В последующие десятилетия, последовавшие за его восшествием на престол, опасности стали ещё страшнее. Бедняки были далеко не единственными, кто становился добычей хищных рыцарей. Купцов же, отправлявшихся на рынки, всё чаще останавливали и заставляли платить грабительские пошлины, а то и «высекали за своё имущество». Паломники, охотники с собаками, даже «знатные женщины, путешествующие в отсутствие мужей»: все могли стать жертвами.

«Omnia permixta sunt»: «хаос царит повсюду». Нервному путнику, спешащему найти укрытие по мере того, как сгущался свет, тревожно оглядывающемуся через плечо, вечно пугающемуся отдалённого цокота копыт, было трудно усомниться в этом. Человек, похоже, действительно стал хищным, таким же хищным, как волк, вынюхивающий падаль, и не менее жестоким, не менее диким в своих аппетитах. Где же тогда, когда сгущались сумерки, можно было найти укрытие?

Возможно – неисповедимая рука Божья – посреди самых страшных беспорядков. Как и целые регионы Франции, избежавшие драматических потрясений, были и другие, потрясенные особым насилием. В Бургундии, например, на восточной границе королевства, королевская власть рухнула не менее полно, чем в других местах на юге. Здесь, однако, в виде исключения, король Роберт стремился занять позицию. Десятилетиями он и его армии* упорно топтали поля герцогства, в то время как местные кастеляны, наживаясь на условиях непрекращающейся войны, жирели на резне, как мухи на сгустках крови. Путешественнику не нужно было далеко ходить по Бургундии, чтобы увидеть следы агонии. Неудивительно было находить тела даже детей, лежащие у обочин дорог. Люди, доведенные до безумия тем, что они видели – или, возможно, совершили – бродили по лесам региона, призрачные фигуры, измученные отчаянием.

Однако Бургундия не была воплощением ужаса. Совсем наоборот. Хотя герцогство было жестоким, оно также было местом чуда: убежищем от зла того времени, которое даже папство, с благоговением, провозглашало самым неприступным святилищем христианского мира, настоящей «гаванью благочестия и спасения». Так, например, после того, как один особенно обезумевший солдат

Когда его нашли голым, бродящим по лесу близ Нантуа, города к югу от Бургундии, монахи, ухаживавшие за ним, без колебаний отправили его на север, на лечение, обратно по той самой дороге, что вела к полям смерти герцогства. Путешествие, без сомнения, тревожное и опасное, но с обещанием в конце настоящего убежища.

Казалось, сам Всевышний предназначил Клюни для такой роли. Вокруг широкой долины, где стояло аббатство, тянулись лесистые холмы, защищая и ограждая его от внешнего мира – словно монастырские клуатры. Однако это сходство было впервые отмечено всего столетие назад: до тех пор долина была охотничьими угодьями, и её первоначальный владелец, герцог Аквитании, чрезвычайно ценил её как таковую. Но в 910 году Вильгельм, обладатель этого титула, был стар и бездетен – и на его совести лежало убийство.

Итак, ради спасения души, он решил основать аббатство; и монахи, которым он поведал об этом намерении, тут же с мрачным удовольствием указали, что идеальным местом для него будут не что иное, как его любимые охотничьи угодья. Любое нежелание Вильгельма, которое он мог испытывать при мысли о потере такой добычи, было решительно отвергнуто. «Ибо вы знаете, что послужит вам лучше перед Богом: лай гончих или молитвы монахов». На это не было никакого ответа; и вот 11 сентября 910 года Вильгельм передал долину.

Прошло столетие, и всем, кто приближался к Клюни, было очевидно, что Всевышний благосклонно отнесся к дару герцога Аквитанского. Или, пожалуй, почти всем. Дезертир, подобный дикарю из Нантуа, травмированному и страшащемуся зубчатых стен, несомненно, поначалу нашёл бы вид стен аббатства весьма пугающим: ведь процветающие монастыри, правда, часто имели угрожающий вид. Так, например, во Флери, знаменитом монастыре на Луаре и единственном реальном сопернике Клюни за звание главного монастыря Франции, возвышался донжон «из квадратных блоков», не менее внушительный, чем всё, что возвёл Фульк Нерра; в то время как в самом Клюни аббат, отец Одило, был большим энтузиастом замены дерева камнем. Но как бы устрашающе ни возвышались над ними ворота аббатства, за ними беднякам нечего было бояться: никаких оплотов рыцарей-разбойников.

«Я был голоден, и вы дали Мне есть». Так говорил Сам Христос. «Я жаждал, и вы напоили Меня; Я был странником, и вы приняли Меня; Я был наг, и вы одели Меня». Поэтому ежедневно, когда голодающие бедняки собирались у ворот Клюни, братья монастыря раздавали им до тридцати шести фунтов хлеба; и монахи, совершая дело милосердия, простирались ниц перед каждым получателем милостыни, как перед Спасителем.

Даже сам аббат, один из величайших людей христианского мира, если бы ему пришлось отправиться в мир, постарался бы никого не оттолкнуть «от лона своего милосердия». Святой Одо, например, не побоялся бы понести для одного измученного старика вонючий мешок, полный чеснока и лука, к ужасу его спутника; а Одило, избранный на свой пост всего за шесть лет до Тысячелетнего Царства, останавливался, увидев у дороги труп, и приказывал вырыть для него могилу, а затем преклонял колени, чтобы с величайшей нежностью завернуть его в свой плащ. Ибо грядет Судный день, он знал, что ему придется дать отчет за все.

И от того, что ждало за Судным Днём, этого момента высшей и радостной тайны, когда старая земля прейдет в прошлое, а новый Иерусалим снизойдёт от Бога, «как невеста, украшенная для мужа своего», именно слава Клюни, более чем любая другая святыня, воздвигнутая руками человека, приоткрыла завесу. Взоры его собратьев всегда были устремлены не на падший мир, но на великолепие грядущего. Воистину, их стремлением, поистине благоговейным, было превзойти свою смертную природу. «Ибо если монахи совершенны, — утверждал Одо, — то они становятся подобны блаженным ангелам». Дикий человек из Нантуи, которого вели съежившимся к воротам Клюни, несомненно, вскоре обнаружил бы, что его страхи утихли. Хотя голос монахов выдавал их благородство, зачастую даже более благородное, чем у многих кастелянов, почти во всех отношениях они показались бы дезертиру вовсе не властителями, а нищими, такими же, как он сам. В Клюни каждый брат жил по древнему и непреложному правилу, которое описывало практику смирения как лестницу, восходящую к Богу; и его самая торжественная заповедь, «двенадцатая степень», заключалась в том, что смирение монаха должно быть явлено всему миру. Поэтому, к своему стыду, он носил волосы даже короче, чем у крестьянина, выбривая их тонзурой, напоминающей терновый венец; он носил черный капюшон, унылый…

и без украшений, не лучше, чем у рабочего; и всё время он «держал голову опущенной, а взгляд устремлённым в землю». Пригласив несчастного дезертира из Нантуи сесть у монастырских ворот, монахи, ответственные за его приём, склонились перед ним, а затем принесли воды, вымыли и вытерли ему ноги. Однако это было сделано лишь мимоходом, как личная услуга покрытому грязью безумцу: ибо истинная польза была для душ самих смиренных монахов.

Но даже это не было высшей целью ритуала. Ещё в первые годы существования аббатства святой Одо заложил мощный знак всех своих надежд на молодой монастырь, настояв на том, чтобы посетителям омывали не только ноги, но и обувь. Чрезмерно? В то время некоторые монахи роптали на это. И всё же, насколько же омрачены все эти стенания отсутствием амбиций, не говоря уже о мирской гордыне, были омрачены отсутствием амбиций, не говоря уже о мирской гордыне, – ведь Клуни, как и полагал Одо, было суждено стать не просто монастырём.

Не защищенный мечами и копьями смертных воинов, он мог быть –

и все же впечатление об аббатстве как о могучей цитадели, окруженной грозными валами, было не таким уж далеким от истины.

О хрупком и аристократичном Одило говорили, что у него вид не герцога, а князя архангелов, что делало возглавляемый им монастырь сияющим плацдармом небес. Неудивительно, что широко распространено поверье, будто демоны расположились лагерем вокруг его внешних стен, подвергая его постоянной осаде, движимые «злобой, которую Дьявол всегда питал против Клюни»; но обреченные, пока святость аббатства оставалась непоколебимой, никогда не пробить брешь. Неудивительно также, что братья, служившие его привратниками, требовали, чтобы все входящие очищались — да, и чтобы их обувь тоже была вымыта. Именно грязь позволяла демонам процветать. Например, во Флери, проявив типично дьявольскую хитрость, дьяволы попытались пробраться через канализацию, ведущую в туалеты братьев; И только святой покровитель монастыря, незримо стоявший на страже у писсуаров, помог помешать их заговору. В Клюни монахи также должны были бдить неустанно и немигающе. Ни малейшему намёку на нечистоту нельзя было позволить проникнуть в священное пространство. Адское и земное – и то, и другое следовало держать под контролем. Попасть в Клюни – значит поистине попасть в царство ангелов.