Для такого знатного сеньора, как отец Гуго Капета, человека, публично признанного самим Людовиком IV «вторым после короля во всем королевстве», преимущества, получаемые от множества троюродных братьев и сестер, казались далеко не очевидными. Определение того, кто считается Капетингом, безжалостно сужалось. Чем дальше были родственники, тем безжалостнее была обрезка. Те члены семьи, которые оставались, всё больше погружались в состояние неравенства и зависимости. К 956 году, когда Гуго Капет стал преемником отца на посту герцога Франков и унаследовал все основные владения династии в полном объёме, даже его младшие братья фактически оказались отодвинутыми на второй план. К 996 году, когда Гуго, в свою очередь, скончался, никто нисколько не удивился, что Роберт прибрал к рукам всё – и земли, и корону. Как и в случае с королевской семьёй Восточно-Франкского королевства, так теперь и с западной частью Франкской империи: старший сын забирал всё.

Плохие новости для братьев и сестёр наследного принца, но, в общем и целом, хорошие новости для перспектив самой династии. Таково, во всяком случае – если подражание считать самой искренней формой одобрения – было мнение бывших пэров Капетингов. Жестоким и неумолимым было стремление к власти среди франков; и ни один принц, желавший сохранить своё величие, не мог позволить себе упустить из виду потенциальное конкурентное преимущество. Стремление Капетингов создать целостное государство, которое могло бы…

То, что власть передавалась от отца к сыну в целости и сохранности, поколение за поколением, не осталось незамеченным другими сеньорами. Были и такие, кто уже превзошел ее. За пределами королевских земель, простиравшихся, например, вокруг Парижа, граничащих с северными морями, простиралось княжество, уже настолько компактное и унитарное, что по сравнению с ним домен Капетингов выглядел просто изъеденным молью. Графы Фландрии с гордостью хвастались своим происхождением как наместников Каролингов; но это было далеко не все. Действительно, как видели это их многочисленные враги, их позирование в качестве сторонников статус -кво было смехотворным: ибо для своих соседей они были не более чем хищниками, скользкими и вечно хищными, «полны яда змеиного коварства». Еще в 862 году первый граф Фландрии начал давнюю семейную традицию жестокого оппортунизма, похитив принцессу из-под носа ее королевского отца; И с этого момента, по мере смены графов, династия безжалостно расширяла и консолидировала свои владения. Более того, принимая во внимание, очевидно, наследственную склонность к беззаконию и насилию, пожалуй, ничто не служило лучшей иллюстрацией неизменной эффективности правителей княжества, чем их способность подавлять амбиции собственных сородичей.

Лишь однажды, в 962 году, граф был вынужден передать часть своих владений отдельной ветви семьи — и то лишь потому, что он был стар, а его сын только что неожиданно умер. Несмотря на кризисное настроение, он всё же настоял на назначении своим преемником внука, который в то время был ещё ребёнком. Время подтвердило правильность этого решения: династия выстояла. Более того, к началу Тысячелетнего царства она была столь же могущественной и могущественной, как и прежде.

Убедительное свидетельство того, чего можно было добиться в смутное время, просто передав наследство в целости и сохранности одному наследнику. Вся пышность традиций, которой продолжали украшать себя принцы Фландрии, не могла полностью затмить, насколько поразительным было их достижение в создании практически с нуля беспрецедентной в предыдущем столетии базы власти.

Действительно, по мере приближения 1000 года вся политическая система Западно-Франкского королевства, казалось, раскалывалась и рушилась под натиском амбиций алчных князей. В отличие от графов Фландрии, большинство из них, стремясь к выгоде, не видели ни малейшей выгоды в притязаниях на легитимность, основанную на несостоявшихся институтах прошлого. Вдоль долины

Например, к западу от королевской крепости Орлеана, прямо на пороге владений Капетингов, очертания древних территорий начали стираться из памяти, словно поля, заросшие кустарником. На их месте, склеенные из разграбленных руин свергнутых феодов, закладывались фундаменты совершенно новых княжеств: государств, которые в конечном итоге мало чем были обязаны ни традициям, ни ветшающим имущественным актам.

Те, кто трудился над этим творением, вместо того чтобы смущаться своим положением выскочки, предпочитали ликовать. Да и почему бы и нет? В конце концов, они доказали свою состоятельность в змеиной яме, чтобы положить конец всем змеиным ямам. Что может быть более верным признаком качества, чем создание из обломков разрушенного порядка государства, способного процветать и существовать? Как показательно, что в десятилетие до Тысячелетия и в последующие десятилетия принц, который самым триумфальным образом поглотил Луару, носил титул графства, которое в 987 году, когда он взошёл на престол, казалось всего лишь лоскутками и заплатками. Такое княжество – без корней, раздробленное, лишенное естественных границ – казалось падальщикам, когда они его обнюхивали, лёгкой добычей. Но они ошибались. Время более чем показало огромный потенциал Анжу.

Новый граф, Фульк «Нерра» — «Черный», заявил, что является потомком лесника.

Несмотря на то, что его непосредственные предшественники заключили ряд блестящих и выгодных браков, а его собственная мать была кузиной Гуго Капета, Фульк предпочитал не хвастаться своими связями с международной аристократией, а скорее подчеркивать, как его семья, словно пышный дуб, произросла из плодородной, глубокой почвы его любимого Анжу. Поколение за поколением графство собиралось по кусочкам чередой воинственных графов, каждый из которых отличался неукротимой склонностью к самовозвеличиванию и запоминающимся прозвищем: Фульк Красный, Фульк Добрый, Джеффри Серый Плащ. Что вдохновило Фулька Нерру на прозвище…

Был ли это щетинистый цвет его бороды или же известная дикость его вспышек гнева – мы не знаем; но несомненно, что он в полной мере воплощал в себе все черты своего ужасающего рода. Хотя в семнадцать лет он был ещё юн, когда стал графом, всё его детство было подготовкой к такому моменту: ведь его отец, будь то среди придворных дел, охоты или грязи и кровавой бойни на поле боя, усердно закалял его для власти. Это было как нельзя кстати: «для новых войн», как один

Анжуйский летописец лаконично подметил: «всегда быстро восстанут против новых правителей». Действительно, в первые годы своего правления Фульк Нерра оказался втянут в борьбу за выживание, настолько отчаянную, что само существование Анжуйского королевства казалось поставленным на карту, и только смелые меры в конечном итоге помогли спасти его. В 991 году в Конкерёе, равнине сразу за северо-западными границами его владений, молодой граф осмелился поставить всё на один бросок: генеральное сражение против самого грозного из всех своих врагов, герцога Бретонского. Бретонцы, «нецивилизованный и вспыльчивый народ, лишённый каких-либо манер», и с подлинно варварским пристрастием к молоку, были самыми опасными противниками; и всё же именно Фульк, посреди великой резни, в конечном итоге добился победы. Среди погибших на поле боя был сам герцог Бретонский. Фульк Нерра, которому тогда было всего двадцать три года, уже завоевал себе имя одного из величайших полководцев христианского мира.

Свидетельством этого, по иронии судьбы, был тот факт, что ему вряд ли когда-либо снова пришлось бы доказывать своё полководческое мастерство в открытом бою. Опытные полководцы считали ничто более ничтожным, чем склонность к решительным сражениям, когда в них не было крайней необходимости: ведь на войне, как и в повседневной жизни, именно самообладание считалось вернейшим признаком мужчины. Фульк Нерра, возможно, и был известен своей свирепостью, но ещё больше его боялись за коварство. Конечно, он не боялся действовать скрытно, когда того требовала ситуация. Похищения были излюбленной стратегемой; отравления и убийства тоже. В одном примечательном случае, в 1008 году, агенты Фулька даже осмелились устроить засаду на королевскую охотничью группу и убить камергера дворца, известного противника анжуйцев, на глазах у ошеломлённого короля. Подобные преступления были во многом семейной традицией: так, например, дед и тезка Фулька, человек, обязанный своим прозвищем «Добрый» благодаря своей широкой репутации благочестия, не колеблясь лишил жизни своего подопечного и пасынка, когда тот встал на пути его интересов. Однако Фульк Нерра, даже судимый по этим завышенным стандартам безжалостности, привнес нечто новое в искусство, требуемое от амбициозного государя: он был жесток и хитер, но в то же время был чем-то большим. В эпоху непрерывных и сбивающих с толку перемен он инстинктивно знал, как лучше всего обратить все многочисленные драматические потрясения века себе на пользу. В отличие от многих своих современников, Фульк не боялся того, что подозрительные люди называли «novae res»: «новыми вещами». Напротив, он их принимал.

Доказательства этого, возведенные сначала из дерева, а затем, по мере развития его правления, все чаще из неприступного камня, можно было найти повсюду в Анжу.

Оттон II, скакавший со своими людьми по бесплодным землям к югу от Рима, стал свидетелем чего-то очень похожего: всепоглощающего стремления возводить укрепления везде, где только возможно, что итальянцы на своей латыни-бастарде называли «инкастелламенто ». Эта мания отражала нечто большее, чем просто страх перед сарацинами: она также ясно обозначила Южную Италию как страну без короля, к неудовольствию Оттона. Зубчатые стены, как всегда считалось само собой разумеющимся во Франкии, были делом королевской семьи, и только королевской семьи. Как же иначе поддерживать общественный порядок в королевстве? Тревожный вопрос, который с каждым годом становился всё менее теоретическим даже в землях за Альпами. Как и с шёлками, драгоценностями и экзотическими кулинарными ингредиентами, импортируемыми амальфитанцами, так и с их укреплениями: итальянцы знали, как задавать тон. Инкастелламенто распространялось на север.

В Западной Франкии, особенно на фоне общего упадка королевской власти, табу на частные крепости всё больше отступало. Капетинги, боровшиеся за утверждение своей власти даже на лоскутном подобии территорий, составлявших королевские владения, едва ли могли запретить отдалённым князьям возводить собственные укрепления. Следствием этого стало появление множества странных и тревожных сооружений, столь же угрожающих, сколь и грубых: того, что в Англии впоследствии назовут «замками». Здесь, порождённое муками Тысячелетнего царства, произошло ещё одно масштабное потрясение, и в самом авангарде, испытывая его пределы, стоял граф Анжуйский.

Энтузиазм Фулька по отношению к замкам отражал его типично хладнокровное понимание того, что их оборонительные сооружения могут быть использованы в качестве орудия агрессии. Укрепления, возведённые в Анжу, в отличие от гораздо более крупных «кастелл» , мимо которых проезжал Оттон II в Южной Италии, были предназначены для устрашения, а не для защиты местного населения. Замок, основанный Фульком, был построен как передовая база на вражеской территории, задуманный лишь как одно из целого кольца подобных сооружений, окружавшее непокорную цель и постепенно принуждавшее её к покорности, и служивший укрытием только для её гарнизонов. Великим открытием, безжалостно эксплуатируемым по всей длине анжуйских границ, было…

что фортификация может быть не менее эффективной, будучи простой. Замки, в первый революционный расцвет своего существования, обеспечивали немедленную окупаемость зачастую при минимальных затратах. Возведение замков не требовало многого. Идеалом было найти скалу, отрог или одинокий холмик – короче говоря, нечто такое, что ещё несколько лет назад считалось бы совершенно бесполезным, – и возвести на нём какие-нибудь примитивные деревянные зубцы.

Даже там, где долина Луары была самой плоской, искусственные холмы – или

«мотты», как их называли, можно было возвести за несколько месяцев.

Затем, обезопасив территорию, можно было постепенно модернизировать замок.

Фульк, как и подобало богатому принцу, любившему всё самое современное, часто возводил зубчатые стены внушительных размеров. К концу его правления Анжуйский дворец был защищён вдоль всех своих границ мощными каменными донжонами. Как замки, так и графства – и то, и другое строилось на века.

Однако если новые технологии могли служить амбициям принца, то они могли и угрожать им. Например, в год нового тысячелетия цитадель в Анжере, столице Фулька, была захвачена и направлена против него. Это восстание, словно удар в спину, было особенно шокирующим: его предводителем стала жена самого Фулька, Елизавета, уличённая в измене. Обманутый муж, никогда не отличавшийся хорошим нравом, в ярости ворвался в город. Цитадель была взята штурмом; большая часть Анжера была опустошена; сама Елизавета была схвачена и сожжена на костре. Жестокая расправа, что и говорить, но, как это часто случалось с Фульком, взвешенная и расчётливая. Даже если бы он захотел, он не смог бы проявить милосердие к жене. Предательство тех, кто был ему больше всех обязан своей любовью, поставило под угрозу всё. Если мятеж мог вспыхнуть в его доме, на его супружеском ложе, то где ещё могли лежать его угли, ожидая, когда разгорятся пламенем? В каждом замке был кастелян, назначенный капитаном; и у каждого кастеляна была склонность к насилию и амбициям. «Нет дома слабее, если у него много друзей», – так советовал своему сыну Джеффри Серый Плащ, отец Фулька. «Поэтому я увещеваю тебя дорожить теми из твоих последователей, которые были верны тебе». Мудрое предписание, которому Фульк следовал всю свою жизнь; однако он ни разу не позволил себе принять этих последователей как должное. Смиренно, в обмен на дары, будь то земли, крепости или и то, и другое, они были обязаны признать свою покорность. Преклонив колени перед своим господином, вложив сжатые руки в его, смиренно поцеловав его ногу, они провозгласили себя…