Оттон не стал его преследовать. В конце концов, отступление от мира вряд ли было возможным для человека, посвятившего себя судьбоносной миссии спасения христианства от Антихриста. Если Римская империя действительно должна была восстановить былое могущество, то укрепление самого Рима могло считаться лишь началом. Хотя он и был украшен церквями, древний город необходимо было вновь сделать столицей империи. Был отдан приказ очистить от обломков руины Палатина, «трона и главы всего мира», и сделать их пригодными для жилья.

Церемониал также был улучшен, чтобы соответствовать престижному новому императорскому адресу. Оттону больше не нужно было разгрызать кости животных; вместо этого, вторя чопорным ритуалам родного города его матери, он стал сидеть на пирах в стороне от своих приближенных, за полукруглым столом, и его чествовали как «императора императоров». Даже титулы, которыми он по очереди награждал своих придворных – «сенатор», «консул», «префект флота» – были тщательно отшлифованы.

украденные из ящика с хламом древности. Короче говоря, это было зрелище великолепия, подобного которому Рим не видел уже много веков, и очевидцы были ослеплены. Восторженным казалось, что дело Оттона уже сделано; как будто одной лишь силой своей воли он действительно вернул Римскую империю к жизни и восстановил её величие до прежних границ. И Багдад, «империя железа», и Константинополь, «империя золота», представлялись поклонникам ошеломлёнными, склонившимися перед «великим Отто». «Радуйся, о Папа», – как сказал один из них,

«Радуйся, Цезарь! Да возрадуется Церковь в пылу радости, и да возрадуется в Риме, да возрадуется императорский дворец! С этим папой, при этом Цезаре, обновляется сама эпоха!»

Но сам молодой Цезарь терзался сомнениями. Возможно, он был провидцем, но не наивным. Он патрулировал границы Саксонии. Он прекрасно знал, что Рим, хотя и является сердцем христианства, не является миром. Он тоже знал это – ибо слова Нила всё ещё звучали в его памяти.

– что все его труды по укреплению империи, вся пролитая им кровь и все совершённые им зверства могли лишь поставить под сомнение его пригодность как помазанника Божьего. В течение года он продолжал игнорировать подсказки своей совести. Затем, в феврале 999 года, в преддверии годовщины Великого поста, папа Григорий внезапно заболел и умер.

Причиной была малярия, но как Оттон мог объяснить её чем-либо, кроме проклятия Нила? Сразу после смерти кузена он покинул Рим и направился на юг. Хотя он не пренебрегал по пути должностными обязанностями императора – брал заложников здесь, раздавал милости там, эксплуатировал соперничество своих италийских подданных с присущей ему ловкостью – он также не забывал совершать акты публичного покаяния.

Где бы ни находилась святыня, он шел к ней босиком. К тому времени, как он приблизился к келье Нила, стало очевидно, что его раскаяние было принято как истинно искреннее: ибо старец, покинув свою пещеру, отошел к обочине дороги, откуда нежно приветствовал императора. Оттон, соскользнув с седла, в слезах преклонил колени перед отшельником; а затем снял с себя корону. Зловещий жест: ибо было предсказано, что так поступит последний римский император, преклонив колени на Голгофе и тем самым возвестив конец дней. Нил помолчал, а затем, показывая, что считает стоящего перед ним человека невиновным в какой-либо самонадеянности, дал ему свое благословение. Наконец, с должным почтением он вернул императору корону.

Оттон, вернувшись в Рим, мог сделать это, будучи глубоко укреплённым чувством своей миссии. Даже смерть его кузена, всего несколько недель назад поразившая его ледяным предчувствием, теперь казалась промыслом Провидения. В роковой момент для него и для всего человечества, когда до тысячелетия Воплощения оставалось всего несколько месяцев, и великий труд обновления неумолимо лежал на его плечах, ему была дарована возможность возвести на престол Святого Петра человека, наиболее подходящего для этой помощи. 2 апреля 999 года Герберт Орийакский, крестьянин из Оверни, был коронован папой. Имя, которое он принял – Сильвестр II –

Он ясно дал понять всему миру, как он видит свою роль и роль своего господина. Как первый Сильвестр должен был служить Константину, так и он будет служить Оттону: папа и император вместе, они будут пастырями христианского народа.

И увеличить их число. Древние пророчества, давно циркулировавшие в Италии, предсказывали, что в конце времён последний римский император призовёт всех язычников мира к крещению; и теперь, с наступлением рокового года Тысячелетия, римский император готовился сделать именно это. Не под угрозой меча – пример Адальберта вряд ли одобрял бы насильственное обращение – а скорее способом столь же мирным, сколь и мистическим. Так, например, вождь венгров, этих некогда хищных всадников, получил от Оттона копию Святого Копья и диадему от папы Сильвестра, и был публично принят, как король Стефан, в орден христианской королевской семьи. Так же весной Тысячелетнего года сам римский император, путешествуя на восток, туда, куда древние цезари никогда не доходили, пересёк границу с Польшей и прибыл в Гнезно.

Колонны ярко одетых воинов выстроились, чтобы приветствовать его, когда он, снова босиком, направился к гробнице Святого Адальберта. Затем, помолившись у гробницы, Оттон встал и отправился завершать дело, начатое его убитым другом. Польскому герцогу, как и венгерскому принцу, были вручены корона и копия Святого Копья; Болеслав, одетый в меха, не желая отставать, ответил взаимностью, подарив императору один из гербов Святого Адальберта. Оттон, глубоко тронутый, разрыдался. «И в тот день двух мужчин соединили такие узы привязанности, что император назвал Болеслава своим братом и провозгласил его другом римского народа».

Правда, во всём этом присутствовала стальная доля расчёта. Поляки были ценными союзниками в борьбе с венедами. То, что Оттон сохранил свою твёрдость,

Острая жилка прагматизма была очевидна из-за присутствия в его свите, даже когда он молился у гробницы Адальберта, заложников из Италии. Однако прагматизм, в тени конца времён, мог простираться лишь до определённого предела. Измерения, бесконечно превосходящие земное настоящее, также были в игре: нити истории, сотканные по Божьему замыслу на протяжении веков, были на грани того, чтобы быть собранными и переданными в руки Оттона. Или, по крайней мере, так, по-видимому, искренне верил сам Оттон. Конечно, трудно объяснить иначе, почему после многомесячного отсутствия на родине, когда его знать была раздроблена, а его соотечественники возмущены всеми заморскими авантюрами своего императора, его главной заботой было посоветоваться не с живыми, а с мёртвыми.

К концу апреля, всего через месяц после отъезда из Гнезно, и стремительного путешествия по Саксонии, Отто оказался в Ахене, на месте захоронения Карла Великого. В Пятидесятницу – день, когда Святой Дух, сойдя на первых учеников, наделил их огнём неземной мудрости – он и три его спутника спустились в открывшийся склеп.

Там, в его мрачных глубинах, они якобы обнаружили Карла Великого, сидящего, словно спящего, с золотой короной на голове и скипетром в руках, затянутых в перчатки; «и ногти, пронзив перчатки, торчали наружу». Оттон, преклонив колени в знак почтения перед своим великим предшественником, затем приказал облечь тело в белые одежды – те самые, которые в конце времён, в великой битве с Антихристом и всеми его когортами, будут носить «небесные воинства». Затем, выйдя из тьмы подземного мира на свет дня, он приготовился двинуться дальше: не в Саксонию, а обратно в Италию. Вполне возможно, что его соотечественники чувствовали себя оскорблёнными и недооценёнными. Как дипломатично выразился один летописец: «Деяния императора вызвали неоднозначную реакцию».

Сам Отто не мог не обращать внимания на эти пересуды. Он понимал, что многие его действия неизбежно покажутся подданным странными или даже тревожными. Однако с этим ничего не поделаешь. Миссия, которую он считал возложенной на него Богом, едва ли могла быть вынесена напоказ. Однако для тех, кто был в курсе, доказательства её успеха уже должны были быть очевидны.

День за днём, месяц за месяцем, «тысячный год Воплощения благополучно завершался» – а Антихрист всё не появлялся. Однако это не означало, что Отто мог позволить себе потерять бдительность. Просто…

Напротив. Жизнь Христа была полна знаменательных моментов – и кто мог сказать, по какому из них следует отсчитывать тысячу лет, после которой сатана должен был быть освобождён из темницы? Уже с наступлением нового 1001 года пришло отрезвляющее напоминание о том, что силы тьмы ещё далеки от своего предела. Римляне, которых их император…

«любимые и почитаемые превыше всего», как сообщалось, подняли мятеж. Оттон немедленно поспешил в древний город. Только полномасштабное наступление его солдат и демонстрация Святого Копья, «ужасно сверкавшего» в руках епископа, смогли подавить восстание. Несмотря на то, что Оттон был ошеломлён неблагодарностью римлян и осаждён их слёзами раскаяния, он не позволил преданности городу взять верх над своим стратегическим решением: был отдан приказ о полном отступлении в Равенну. Отсюда, то угрожая врагам, то умиротворяя их, он продолжал проявлять свою обычную политическую проницательность. Хотя сам Рим оставался слишком неспокойным, чтобы служить ему столицей, он знал, что она не сможет долго ему противостоять. Осенью 1001 года он отправил приказ в Восточную Франкию, призывая свежие войска. Они должны были прибыть к нему к концу января. Проведя зиму в Ломбардии, император мог быть уверен, что не только Рим, но и вся Италия вскоре будет принадлежать ему.

И, возможно, даже больше. Усилий Оттона в тысячелетнем году по укреплению Римской империи, очевидно, хватило, чтобы сдержать Антихриста; но многое ещё предстояло сделать. Несмотря на все его труды, христианский мир оставался разделённым. Поэтому летом 1001 года Оттон отправил в Константинополь второе посольство во главе с епископом, более надёжным, чем Филагат, – и на этот раз его требование о принцессе было удовлетворено.

Действительно, сообщалось, что она уже в пути и её можно было ожидать, как и подкрепления Оттона, весной: казалось, две половины Римской империи вот-вот наконец соединятся. Однако даже эта перспектива, какой бы головокружительной она ни была, похоже, едва ли удовлетворила молодого императора. А что, если его ждёт ещё более великая и ужасная судьба, предсказанная за много веков и обречённая потрясти всю вселенную? Подтверждение его подозрений в том 1001 году, казалось, лежало прямо у него на пороге.

За величественными дворцами и церквями Равенны, этими памятниками давно умершим христианским императорам, простиралась отвратительная пустыня солончаков и грязевых отмелей, сплошь застой и жужжащие насекомые, невыразимо безлюдная. Однако не совсем: изредка среди уныния мелькала импровизированная хижина. В каждой из них, босой и неопрятный, жил отшельник; и среди них, на удалённом болотистом острове, жил их предводитель, самый прославленный святой во всей Италии. Имя Ромуальда затмевало даже имя Нила. Святость проявлялась в самом виде его кожи, которая стала безволосой и ярко-зелёной.

«как у тритона» после длительного погружения в болото. В тех редких случаях, когда святой снисходил до очищения, его грязная вода, как сообщалось, могла исцелить больных. Одна группа жителей деревни, узнав, что он собирается покинуть их окрестности, даже замыслила убить его и превратила его тело в реликвии — такова была его репутация чудотворца. Избежав расчленения, притворившись безумным, Ромуальд выжил и расцвел, став живым образцом святости. Неудивительно, что Отто часто совершал путешествия в болота за Равенной. Эти поездки, однако, не были просто духовным туризмом. У императора, размышлявшего о будущем, была особая причина посоветоваться со святым. Оба мужчины, несмотря на все неизмеримые различия в их положении, отправились в совпадающие поиски. Оба разделяли страстную убежденность в том, что Второе пришествие неминуемо; и оба решили ответить на него, оставив как можно меньше для осуждения вернувшегося Христа.

«Ибо кто не устрашится», как позже выразился один из учеников Ромуальда,

«кто не потрясен до глубины души словами Самого Господа в Евангелии: «Как молния сверкает от востока до запада, так будет пришествие Сына Человеческого». Образ жизни, установленный Ромуальдом в Равенне, был осознанным героическим усилием, направленным на то, чтобы сдержать этот страх перед судом. Существование в неумолимых и мучительных лишениях, будь то жизнь в болоте, в лесной чаще или замурованная в темнице, где нет никого, кроме птиц и тварей, которые роятся и питаются тряпками, – вот, утверждал святой, единственное действенное приготовление к концу дней. Это было убеждение, к которому его императорский гость, очевидно, выразил большое сочувствие: один из спутников Ромуальда, после того как Оттон покинул их в последний раз, обернулся и в недоумении спросил своего господина: «Что случилось с благородным решением короля, с обещанием, которое он дал…

тайно ко Христу, чтобы стать как один из нас?' Но также очевидно, что обет Отто, как бы точно он его ни сформулировал, был неправильно понят.

Не для императора хижина на болоте. Вместо этого, как он открыл Ромуальду, он намеревался отправиться в Иерусалим и там поселиться.

«Знак» его царственности: его земная корона. «Ибо через три года, в течение которых я исправлю всё, что не так в моей империи, я отрекусь от престола. И предложу его тому, кто лучше меня». Сторонники Ромуальда, возможно, не поняли, кого имел в виду их гость —

но Ромуальд наверняка знал.

Королем, которому Оттон намеревался передать свою корону, был Христос. Когда мир будет готов к Судному часу, император должен был взойти на Голгофу, преклонить колени и предать свою душу Богу, тем самым возвестив о наступлении конца дней. Ромуальд, даровав Оттону своё благословение, показал, что, подобно Нилу, одобряет это намерение. Он показал, что считает себя последним римским императором.