в какой-то степени он сам разделял их – и тоже сломался под ними.

Родившийся в Богемии в аристократической семье, получивший образование в Магдебурге и назначенный Оттоном II епископом Праги, Адальберт по праву считался одним из величайших людей Рейха . Однако он не только не наслаждался своим высоким положением, но и настолько беспокоился о компромиссах, которые от него требовались, что, как говорили, он разучился смеяться, настолько он был несчастен. Сбежав из города после того, как его попытки остановить работорговлю поставили под угрозу доходы местного герцога, Адальберт «отложил в сторону епископское достоинство и стал скромным братом». И всё же, даже будучи «всего лишь одним из многих», он продолжал выделяться из толпы. Например, стоило снять грязную обувь в его монастыре, как Адальберт тут же бросался её чистить: проявление смирения, достаточно поразительное для любого монаха, не говоря уже о том, кто всё ещё официально считался князем Церкви. Другие епископы, само собой разумеется, были потрясены подобной эксцентричностью; но Отто, воспитанный в поклонении святым людям и активном поиске их, предпочитал считать это признаком святости. Адальберт, которому достаточно было помолиться, чтобы кваканье лягушек в римских болотах таинственным образом замолчало, был, очевидно, человеком с грозным талантом вселять спокойствие в обеспокоенных – и Отто, безусловно, был обеспокоен. С новостями, дошедшими до него летом 996 года, что берега Эльбы снова охвачены пламенем, Адальберт, казалось, предложил ему то, чего он больше всего жаждал: путь сквозь тьму впереди. Отто был не единственным человеком среди удушающей летней жары Рима, чьи мысли были сосредоточены на диких землях Востока. Адальберт тоже собирался отправиться туда. Однако он собирался путешествовать не в пышности своего церковного облачения, а в своей рваной рясе; не как князь, а как скромный миссионер. Да, настаивал он, язычники действительно могут увидеть Град Божий – и не обязательно это делать под угрозой меча.

Следующей весной, на берегу ледяного озера, всего в дне пути от границ Польши и под защитой Болеслава, её христианского князя, Адальберт был зарублен насмерть. Его убийцами оказались пруссы, язычники и буйный народ, любившие наносить себе татуировки и пить кровь, которые презирали проповедь миссионера, считая её зловещим делом

«Немецкий бог». Оттон, принёсший эту новость в Ахен, был, как и ожидалось, расстроен. Но пока он оплакивал свою утрату, о смерти Адальберта уже сообщали чудеса. Говорили, что ангел, спустившийся с небес, подхватил голову мученика, когда её подбрасывал в воздух прусский топор, а позже, соединив её с отрубленным туловищем,

Тело нашли на другом берегу озера. Оттуда двое учеников Адальберта бережно перевезли его обратно через границу, в безопасное место, к благоговейному благоговению поляков. Болеслав, обрадованный тем, что у него оказалась такая могущественная реликвия, немедленно закрепил право собственности на тело мученика, погребя его в Гнезно, столице, унаследованной им от отца, герцога Меско. Для его подданных, народа, который всего четыре десятилетия назад был таким же язычником, как пруссы, святилище, воздвигнутое над Адальбертом, казалось чем-то благоговейным и чудесным, маяком пылающей святости, соединением земли с небом. Для этого не потребовалось ни сжигания деревень, ни массовых виселиц, ни размещения саксонских гарнизонов. Если не при жизни, то в смерти Адальберт исполнил своё самое заветное желание. Он действительно помог очистить восточные земли от язычества – и пролитая им кровь была его собственной. Новый народ утвердился в своей принадлежности к христианству. Поляки были обретены для Христа.

И Оттону тоже! Так что он, безусловно, доверял. Несмотря на потерю Адальберта и продолжающееся насилие на границе с вендами, чувство миссии и уверенность императора в себе оставались непоколебимыми.

Более того, он засиял ещё ярче. Адальберт был не единственной вдохновляющей фигурой, вошедшей в орбиту Оттона годом ранее. Герберт тоже посетил Рим после коронации.

С трудом, как и с тех пор, как Феофано отверг его, он пытался получить должность, достойную его талантов, и первоначально отправился туда, чтобы подать прошение Папе; но вскоре, обратив всю мощь своей харизмы на Отто, Герберт оказался на службе у императора. Хотя эта должность продлилась всего несколько недель, до отъезда Отто из Италии, Герберт не собирался упускать свой шанс. К октябрю ему удалось снова влиться в компанию императора. Той осенью он и Адальберт провели больше месяца взаперти с Отто, «днём и ночью», как позже гордо хвастался Герберт.

Неизвестно, какая именно тема оказалась столь увлекательной, что заставила величайшего правителя христианского мира на столь необычно долгий период времени отвлечься от государственных дел в компании двух священнослужителей; но вскоре события дали на это подсказку.

Летом 997 года Оттон официально дал Герберту то, чего великий ученый давно жаждал: повеление стать его наставником.

«Продемонстрируйте свое отвращение», — гласил приказ, — «к саксонскому провинциальному менталитету» — и

Герберт с радостью согласился. Даже когда Оттон в конце предвыборного сезона трудился, чтобы обеспечить границы своей родины, его новый советник укреплял его в осознании той глобальной роли, которую ему предстояло сыграть. «Ибо ты — Цезарь Август, — с энтузиазмом напомнил ему Герберт, — император римлян, происходивший от благороднейшей крови греков», владыка Италии, Германии и, да, также «доблестных славянских земель». «Римская империя — она наша, наша!»

Так самый живучий призрак христианского мира был вновь вызван из могилы и встречен, словно он был воплощением плоти и крови. Герберт, столь же практичный, сколь и разносторонний, не мог не заметить противоречия между всеми своими восторженными лозунгами и хаосом, царившим в мире. Ни то, ни другое – ведь он провёл весь 997 год

выбить венедов из Саксонии – мог Оттон. Однако кровоточащее положение вещей, вместо того чтобы умерить смелые разговоры о восстановлении всеобщего порядка, похоже, лишь сделало их более напыщенными. В 998 году это честолюбие появилось на печати Оттона, обязывая его каждый раз, когда он ставил печать на документе, к «renovalio» – обновлению – Римской империи. Донкихотская фантазия? Так могло показаться. Ни Герберт, ни сам Оттон не дали ни малейшего намёка на то, что на самом деле означает программа renovadio – и тем более, как её достичь. Однако это молчание, отнюдь не выражая отсутствия цели, почти наверняка скрывало прямо противоположное: осознание тайн, слишком потрясающих и таинственных, чтобы говорить о них публично, миссии буквально космического масштаба по своим последствиям и долга, сформированного закономерностями сменяющих друг друга столетий.

В Магдебурге, когда Отто впервые пригласил его туда, Герберт ошеломил собравшихся придворных, продемонстрировав им, что, обладая должным образованием и используя фантастический инструмент, называемый астролябией, можно отслеживать и измерять положение звёзд. Это знали и древние мудрецы, и сарацинские астрономы; но никогда прежде это не было продемонстрировано с таким блеском христианским философом. Божье творение, казалось, действительно можно было постичь, вооружившись математикой: «ибо числа одновременно кодируют происхождение Вселенной», как выразился Герберт, «и служат объяснением её функционирования». Какое же значение в удлиняющейся тени Тысячелетия, в этом году, который «превосходит и превосходит все другие годы», он усматривал в магическом числе 1000? Удивительно и интригующе, что у нас нет определённого ответа. Ни единого упоминания о нём нет в…

все сохранившиеся труды величайшего и самого пытливого математика христианского мира: молчание столь глубокое, что в данных обстоятельствах становилось оглушительным. Будучи грозным учёным и ревностным христианином, Герберт, несомненно, был хорошо знаком с учением Августина о конце света. Он знал, как строго запрещалось строить предположения об их возможном времени. Неужели он, вследствие этого, пренебрег тем, чтобы обращать внимание на приближение Тысячелетнего царства? Или же, подбадриваемый своим императорским покровителем, он втайне осмелился пойти по более опасному пути и допустил, что, возможно, Августин ошибался, и что тысяча лет, о которых говорил святой Иоанн, после которой зло должно было восторжествовать во всём мире, могла, вполне могла быть понята буквально? В конце концов, если кто-то и имел право заниматься такими опасными расследованиями, то это наверняка был Оттон III, римский император, чья власть была единственным оплотом, который можно было воздвигнуть против пришествия Антихриста, и чьей судьбой было править всего через пару лет после празднования тысячилетия Воплощения?

Конечно, чем ближе приближалось тысячелетие, тем больше Оттона, похоже, угнетало чувство безотлагательности – словно течение дней само по себе было потоком, который нужно бороть. Если время действительно истекало, то задача сохранения Римской империи, очевидно, была не из простых – по крайней мере, перед лицом всего того, что, казалось, обрушивала на него необъятная и нарастающая злоба. Неважно, что к концу 997 года венеды наконец-то умиротворились. Новая и более коварная угроза амбициям Оттона уже нависла. Тревожные новости пришли из самого сердца великого проекта renovatio : из самого Рима. Бывший тиран города, Иоанн Кресцентий, не умиротворенный помилованием, дарованным ему после коронации Оттона, внезапно захватил власть. Папа Григорий, который первоначально умолял своего кузена помиловать Кресцентия, сам был отправлен в изгнание. В качестве его преемника на престоле Святого Петра и послушного марионетки его римских покровителей, на свет божий выплыла совершенно неожиданная фигура: крестный отец Оттона, бывший наставник и посол в Константинополе, Иоанн Филагат. Несмотря на то, что его попытка добиться принцессы от василевса закончилась неудачей, посольство, очевидно, ничуть не уменьшило его тщеславия. Напротив, оно, по-видимому, даже усилило его; византийские дипломаты, несмотря на тайное презрение к Филагату, называя его «слизью, сыном погибели, достойным всякого проклятия, кучей дымящихся экскрементов, тучным человеком, чей истинный бог торчит прямо под его трясущимся животом», с радостью возвели его в ранг…

его амбиции заключались в том, чтобы видеть грека епископом Рима.

Кресцентий, чья семья долгое время имела тесные связи с Константинополем, также широко подозревался в том, что он является агентом василевса .

Между тем сам Филагат, будучи соотечественником одного римского императора и крёстным отцом второго, был совершенно уверен в том, что заручится поддержкой обоих для своего папства. Возможно, это был достаточно разумный расчёт, если не считать того, что ни он, ни кто-либо из заговорщиков не до конца понимали, что, по мнению Оттона, поставлено на карту.

В феврале 998 года Святое Копье было воткнуто под стены Рима.

За ним тянулись многочисленные ряды императорской армии, закалённые ветераны тысячи кровавых стычек в лесах и болотах Севера – зрелище, способное вселить ужас в сердце любого южанина. Филагат, слишком поздно осознав весь ужас своего просчета, уже бежал из города. Кресцентий, столь же потрясённый тем, что навлёк на себя беду, укрылся в своей личной крепости, в тени собора Святого Петра, ожидая, когда буря утихнет. Но она не утихла. Император и его армия оставались непреклонны. В отчаянии, после нескольких недель осады, Кресцентий переоделся в монашескую рясу и выскользнул из своей крепости, чтобы сдаться на милость Оттона. Оттон хладнокровно отправил его обратно навстречу погибели. Вскоре после этого, после Пасхи, развёртывание огромных осадных машин позволило взять цитадель штурмом. Сам Кресцентий, взятый в плен, был быстро обезглавлен. Его обезглавленное тело, чтобы предостеречь других от «обмана дьявольскими кознями», сначала бросили в ров, а затем «повесили за ноги на виселице на самой высокой скале крепости».

Однако даже его судьба не была столь благополучной, как участь жалкого антипапы.

Филагатоса быстро выследили. Хотя ему и сохранили жизнь, нанесенные ему увечья были настолько велики, что он, возможно, жаждал казни: сначала ему отрезали глаза, затем нос, а затем губы и язык. Когда ужасно изуродованного пленника наконец привели к императору, зрелище того, что было сделано с его старым наставником, заставило Оттона замереть в ужасе, но не проявить милосердия. Тюремщикам дали щедрое вознаграждение, а сам Филагатос был передан на милость человека, которого он надеялся заменить. Папа Григорий, желая заклеймить своего соперника как отступника перед всем городом, приказал надеть на него шапку из звериных шкур, а затем «посадил на дыбы».

«Осла, стоящего лицом к хвосту, пока глашатай вёл его по разным частям Рима». Наконец, чтобы окончательно закрепить его падение, Филагат был торжественно лишён сана, лишён папской мантии и отправлен в монастырь, где ему предстояло отсчитывать долгие дни до своей смерти. Благодаря таким решительным мерам, с мрачным удовлетворением размышлял Оттон, удалось ли бы Святому городу уберечься от надвигающейся тьмы, которая, казалось, была готова поглотить его.

Однако были и люди Божьи, даже пэры Адальберта, которые не были так уверены в его сохранности. В то время как римские толпы весело развлекались, пиная тело Кресцентия, когда его тащили мимо, или забрасывая Филагатоса навозом, те, чьего одобрения Оттон жаждал больше всего, его духовные наставники, были в ужасе. Один из них, отшельник легендарной святости по имени Нил, даже осмелился открыто выступить против императора. Несмотря на девяносто с лишним лет и слабость от поста, он, шатаясь, добрался до суда над Филагатосом и молил о пощаде для падшего антипапы. Когда его мольба была отклонена, он проклял Оттона и Григория. «Ибо если вы не простите того, кого Бог предал в руки ваши, — предупреждал Нил двух двоюродных братьев, — то и Отец Небесный не простит вам ваших грехов». Затем, игнорируя все просьбы Отто остаться с ним и даровать ему отпущение грехов, престарелый отшельник повернулся и направился на юг, обратно в одинокую долину, которая укрывала его келью.