охватил весь мир и принес человечеству бесценные плоды порядка и мира; и так будет снова. Это убеждение едва ли было изначально присуще Герберту; но редко его придерживался человек такой эрудиции и блеска. Родившись крестьянином, он мог быть; но гений Герберта послужил тому, чтобы завоевать ему внимание императоров и королей. Еще в 971 году в Риме он был наставником молодого Оттона II. Десять лет спустя, незадолго до того, как Оттон отправился в свое катастрофическое вторжение в Южную Италию, Герберт снова предстал перед императорским двором, на этот раз в официальном диспуте с самым грозным ученым Рейха , главой кафедральной школы в Магдебурге, — и утер им пол. В 983 году, когда Оттон зализывал раны в Риме, Герберт был официально назначен на императорскую службу. В период кризиса для Рейха убежденность самого известного ученого христианского мира в том, что Римскую империю еще можно восстановить, была преимуществом, которое нельзя было недооценивать.

Однако дальнейшие бедствия вскоре подвергли испытанию даже оптимизм Герберта. В империи, на которую претендовал один правитель, землетрясение в Южной Италии могло докатиться до лесов далекого Севера; и действительно, летом 983 года венеды внезапно восстали, сжигая соборы, возведенные на их землях захватчиками, преследуя саксов, «словно оленей», и опустошая земли вплоть до Гамбурга. Хотя сам Магдебург твердо стоял посреди огненной бури, а линия Эльбы в конце концов стабилизировалась, все, что лежало за ним, с таким трудом завоеванное отцом Оттона, было потеряно навсегда. Сам Оттон, привезший эту новость в Рим, был вынужден отказаться от планов дальнейших кампаний против сарацинов и с трудом готовиться к возвращению на север: перспектива эта становилась еще более мучительной из-за распухшего геморроя. Однако прежде чем он смог сесть в седло, он заболел сильной диареей; и 7 декабря Оттон II Август,

«Император римлян» умер.

Внезапная кончина Отто оставила Рейх без руководства. Его сыну и наследнику, третьему Отто по очереди, было всего три года. Мальчика доставили в Ахен, где на Рождество, подобно Карлу Великому, короновали королём, но почти сразу же похитили. Похититель, оказавшийся весьма недалёким от старого образца, был не кем иным, как сыном и тёзкой Генриха, герцога Баварского, чьи бесконечные махинации доставили столько бед Оттону I. Второй Генрих, чьё прозвище…

Прозвище «Спорщик» вполне соответствовало этому человеку, уже проявившему себя закоренелым бунтарём, но теперь, почуяв возможность, как волк кровь, он превзошёл самого себя. В 984 году, на Пасху, он официально заявил о своих правах на престол. Дворянство, разрываясь между преданностью Оттону III и страхом оказаться под властью ребёнка, взбунтовалось. Казалось, что сам Рейх оказался на грани гражданской войны.

«Разорён, разорён», — причитал Герберт. «Какая ещё может быть надежда?» Но он недолго отчаивался. Пока Феофано, похоронив мужа в соборе Святого Петра, спешила на север, чтобы противостоять узурпатору в Восточно-Франкском королевстве, Герберт уже усердно трудился, отправляя письма князьям и епископам Рейха , укрепляя их верность законному королю. Его кампания была настолько эффективной, что к тому времени, как Феофано перешла Альпы в мае, Генрих Спорщик обнаружил, что все его сторонники рассеялись. Месяц спустя, обиженный, он передал младенца Отто матери и в глубоком негодовании удалился в Баварию.

Феофано, «вечно августейшая императрица, всегда любимая и всегда почитаемая», была назначена регентом при своём сыне. В этой роли она проявила себя с невероятной эффективностью. «Охраня власть сына с мужественной бдительностью, она всегда была благосклонна к справедливым, но устрашала и подавляла мятежников». []Спустя три года после кризиса 984 года она даже заставила разгневанного Генриха вместе с тремя другими немецкими герцогами прислуживать за столом Оттона на виду у всей знати Рейха, собравшейся ко двору на пасхальный праздник. Хотя она умерла в 991 году, когда её сын был ещё несовершеннолетним, Феофано успешно обеспечила Оттону III империю.

В сентябре 994 года ему был вручен герб воина, и он официально достиг совершеннолетия. Год спустя он повёл своих людей в традиционный обряд посвящения в саксонские короли – поход против венедов.

К 996 году, в год своего шестнадцатилетия, ему оставалось только короноваться императором — и именно той весной Оттон III объявил о своем отъезде в Рим.

И за всем этим Герберт следил с величайшим интересом. Хотя Феофано, с присущей императрице неблагодарностью, не вознаградила его заслуги соответствующим покровительством, великий учёный не скупился на преданность ей и её сыну. Математик, астроном и историк, Герберт вряд ли мог не заметить

Приближалась дата. «Кажется, – сенсационно заявил он ещё в 991 году, – что Антихрист уже близок». Он также знал – ведь он был другом Адсона и владел копией знаменитого письма к Герберге, – что конец света будет предвещаться великим потрясением в делах Римской империи. И вот, за четыре года до тысячелетия со дня рождения Христа, в жилах принца текла кровь Запада и Востока, двух половин древней империи, так долго разделённой, к позору всех христиан и на пользу её врагам, ехал в Рим.

Герберт вполне мог мечтать о встрече с ним, ведь он лучше, чем кто-либо другой, понимал, что Отто суждено править в эпоху перемен.

Последний римский император

Паломники, направлявшиеся на юг, чтобы поклониться гробнице Святого Петра, знали, что их ждет городской пейзаж, непохожий ни на один другой на латинском Западе.

«Рим, – гласила песня, – благородный Рим, владыка мира, нет ничего, что могло бы сравниться с тобой, прекраснейший из городов!» Даже гости из великих столиц ислама могли быть ошеломлены: один мусульманский купец, приближаясь к Риму и увидев вдали городские церкви, принял серо-зелёный свинец их крыш за морские волны. На христиан с севера это впечатление было ошеломляющим. Ничто в их собственной грязной родине не могло подготовить их к зрелищу древней столицы их веры. То, что город может похвастаться населением около двадцати пяти тысяч душ; что его стены могут тянуться на двенадцать миль; что эти стены могут содержать кажущееся бесконечным количество святынь – всё это нужно было увидеть, чтобы поверить. Оттон, прибыв в Рим, чувствовал себя входящим в сказочное царство чудес.

И в его судьбе тоже. «Рим, глава мира и владычица городов, один делает императорами королей». Так давно признавали народы Севера. «Лелея в сердце своём князя святых, именно она имеет право, если пожелает, возвести на престол государя над всеми землями земли». Ирония в том, что именно кровь, пролитая язычниками-римлянами, сохранила право их города на владычество над миром.

– никогда не переставал восхищать верующих. Победа святого Петра над теми, кто его мучил, была очевидна в Риме повсюду. Памятники, некогда провозглашавшие её Вавилон Великий, «город дьявола», были

прокаженные от разложения. Убогие лачуги теснились на площадях забытых императоров; вокруг Колизея, который в древности был «окрашен пурпуром святой крови», теперь висела дымка малярийных болот и испарения трупных ям; на Палатинском холме от дворца цезарей остались лишь руины. Повсюду лежали обломки, словно по ним пронеслось дыхание ангела; а там, где кончался мусор, начинались открытые поля.

И всё же Рим выстоял, и более чем выстоял: ибо, хотя он и был столицей мёртвых, чьё присутствие оживляло зрелище его опустошения, – не тени языческих императоров, воющих при виде скота, бредущего там, где некогда проезжали их колесницы, а мученики, чьи святые кости были самыми бесценными сокровищами города. Повсюду, хранители устрашающей сверхъестественной силы, стояли на страже церкви, их каменная кладка была пронизана харизмой самих усопших святых. Многие святилища, как и сам собор Святого Петра, были почтенной древности; но из других доносился стук молотков или запах высыхающей штукатурки. Даже посреди своего упадка Рим постоянно обновлялся. «Ежедневно, восставая из руин разрушенных стен и обветшалых храмов, мы видим свежую каменную кладку церквей и монастырей». Поэтому, возможно, здесь, в Святом Граде, заложено видение того, как может обновиться сам мир.

Отто, конечно же, был склонен так думать. Когда Отто впервые прибыл в Рим, ему было всего пятнадцать лет, и император был столь же развит не по годам, сколь и дальновиден, юноша с уже блестящими амбициями. Он был хорошо воспитан и обладал всеми качествами, ожидаемыми от саксонского короля, а его мать стремилась привить ему что-то от Константинополя. Его наставником – и крестным отцом – она, как и следовало ожидать, назначила грека из Южной Италии, некоего Иоанна Филагатоса, аббата, сочетавшего внушительную ученость с неукротимой самоуверенностью.

Византийское образование славилось своей суровостью: его целью было привить детям ни больше, ни меньше, как нрав святых. Феофано, выбрав учителя, проявила свой обычный глаз, распознающий учёные таланты. Молодой император, хотя и славился своим обаянием, вырос, отличаясь также глубокой торжественностью; осознанием великого и грозного долга, возложенного на него с самых ранних лет. Не меньше, чем любой василевс, Оттон верил в Римскую империю как в избранного проводника Божьей воли. В конце концов, именно римскому императору в конце времён было суждено добиться для Христа и Его Церкви всех пределов мира – и

Кто мог сказать, учитывая те времена, что конец дней не близок?

Отто вполне мог устремить свой взор за горизонты Саксонии.

Желая закрепить за собой звание принца не только Запада, но и Востока, он отправил своего старого наставника Иоанна Филагатоса в Константинополь с поручением устроить ему брак с дочерью василевса .

Тем временем в самом Риме папство подчинялось его воле. Оттон настолько, что даже его отец или дед сочли бы это поразительным, считал папу своим подчинённым, который мог назначать его по своему усмотрению. Папскому престолу не разрешалось даже прикрываться традиционным фиговым листком выборов.

Когда Оттон, направлявшийся в Рим, узнал о смерти правящего папы от внезапной лихорадки, он усмотрел в этом несчастье несомненную руку Божию. Он сразу же решил навязать Святому городу своего кандидата: не римлянина, даже не итальянца, а двадцатичетырехлетнего саксонца, своего кузена Бруно.

В начале мая 996 года первый немец, когда-либо сидевший на престоле Святого Петра, был должным образом посвящен в папу Григория V. Традиционные влиятельные деятели Рима, ошеломленные дерзостью маневра Оттона, обнаружили, что не в силах ему противостоять. Самый грозный из них, закаленный силач по имени Иоанн Кресцентий, был вынужден умолять молодого императора не отправлять его в изгнание. Властно и на глазах у всего Рима Оттон почтил его своей милостью. Ни у кого не должно было остаться сомнений в том, что город — и, по сути, весь христианский мир — теперь имеет императора, который был римлянином не только по названию. 21 мая, в день Вознесения, Оттон был официально коронован в соборе Святого Петра, «под аплодисменты всей Европы». Его двоюродный брат, сначала помазав его, затем вложил ему в руку меч. На палец нового императора было надето кольцо – символ его единения с христианским народом. С плеч свисал плащ, на котором, «отмеченный золотом», были изображены сцены из Откровения: видение Иоанна Богослова о конце света.

Возможно, никого не удивила бы скорость и отвага, приведшие Оттона к этой пышной коронации. Пусть он и был молод, но уже был хорошо знаком с требованиями, предъявляемыми к королевской власти.

Он видел, как деревни его собственного народа были сожжены и усеяны трупами, и он в свою очередь сжигал деревни венедов; он проезжал по кровавым местам.

затапливал поля и топтал убитых врагов. Такова была участь грешного человека в Средиземье: страдать, увядать и умирать. И всё же Отто, прорываясь сквозь вендские леса со своими лорикати, заглянул в ещё более глубокую тьму. Деревья уже отвоевывали церкви, основанные там саксами. Рушились стены, некогда укрывавшие тело и кровь Христа. Венды, в отличие от самих саксов, отказались принять Князя Мира под угрозой меча завоевателя.

Что же, столкнувшись с таким упорством, должен был сделать Отто? Он знал, что над падшим миром, невидимый, но лучезарный, сияющий ярче, чем даже самый бесконечный языческий лес, погруженный во тьму, парил Град Божий – и что его долг как римского императора – привести язычников к признанию его славы. И все же, даже стремясь преобразовать христианский мир и царства за его пределами в соответствии с замыслом Божьим, он никогда не мог забыть, чему Сам Христос учил Своих последователей: любить врагов своих, подставлять щеки, вкладывать мечи в ножны. Отто, столь же чувствительный к собственным моральным недостаткам, сколь и настаивающий на своем божественном достоинстве кесаря, никогда не переставал мучиться возникающим напряжением. «Внешне он принял веселое выражение; «Но совесть его стенала под тяжестью многих злодеяний, от которых он в ночной тишине непрестанно пытался очиститься бдениями, усердными молитвами и реками слез».

Поэтому, пожалуй, неудивительно, что Отто был так одержим Римом. В этом сказочном противопоставлении хвастливого и смиренного, воинственного и миролюбивого, смертного и вечного, этот город, должно быть, казался ему зеркалом, поднесённым к его душе. Задержавшись там после коронации, он мог любоваться деталями античных колонн, изображавших резню варваров суровыми императорами; точно так же, как он мог «днём и ночью» внимать совершенно иному уроку, преподанному ему монахом, известным, даже скандальным, своим презрением к мирским титулам: Отто должен «считать себя не одним из великих, не цезарем, а смертным человеком, и потому, несмотря на всю свою великую красоту, ему суждено было закончить жизнь пеплом, тленом и пищей для червей».

Имя этого духовного эксперта было Адальберт. Хотя он и жил в римском монастыре, расположенном по другую сторону долины от руин Палатина, вдали от границ Рейха , он, тем не менее, был глубоко чувствителен к бремени, лежавшему на плечах Оттона. Это было связано с тем, что