Однако халиф и его советники, хотя и не были столь самоуспокоены перед лицом этого христианского возрождения, не чувствовали особых причин для тревоги. Люди Леона, долгое время обитавшие в горах и пустынных равнинах, казались мусульманам волками: опасными, конечно, но только если им позволяли вторгаться из дикой местности, которая была их домом. Поэтому повсюду вдоль границы, воздвигнутые, чтобы противостоять христианским хищникам, возвышались зубчатые стены и мощные сторожевые башни: укрепления, которые мусульмане называли «хусун». К северу от них, мрачный и дикий, Дом Войны; к югу от них, цветущий сад, подобный любому саду в Доме Ислама, богатый урожаем, усеянный великими городами и украшенный мирными искусствами,

«рай», который даже ее христианские враги называли «украшением мира», земля, известная ее жителям как «аль-Андалус».

Действительно, процветание мусульман Испании было настолько велико, что они давно уже не зависели от эксплуатации неверных. И это было к лучшему, поскольку под длительным правлением Абд ар-Рахмана и его талантливого и образованного сына аль-Хакама аль-Андалус всё больше утрачивал свой характер пограничного общества. Обращение в ислам, некогда редкое, превратилось в настоящий поток. По оценкам, в начале X века мусульмане составляли лишь пятую часть населения аль-Андалуса; к моменту смерти аль-Хакама в 976 году это соотношение изменилось на противоположное. Христиане в исламской Испании всегда были людьми второго сорта; и, конечно же, обременённые дополнительными налогами, лишенные возможности работать в государственной бюрократии и, несомненно, измученные постоянной ездой на мулах, они имели все основания отказаться от веры предков. Однако, хотя быть зимми в Доме Ислама всегда было дорого и служило источником мелких унижений, к X веку это стало ещё более изнурительным: немодным. Церковь в Аль-Андалусе давно выступала против страсти своей паствы к сарацинскому шику; но всё чаще, будь то перевод Священного Писания на арабский, принятие мусульманских имён или прислуживание халифу при его дворе, даже епископы поддавались её соблазну.

Только в сельской местности, вдали от богатства и блеска городской жизни, ещё сохранилось значительное число христиан; и они, по мнению мусульманских учёных, были немногим лучше диких зверей. «Ибо, когда они сбросят с себя иго послушания, — жаловался один, — их трудно заставить…»

вернуться к нему, если только они не будут истреблены, а это трудный и длительный процесс». В Аль-Андалусе дни жизни за счет плодов вымогательства, будь то грабеж или налоги, навсегда ушли в прошлое.

Многие мусульмане, ностальгирующие по временам, когда их предки «были достойны восхищения и превосходны, решительны в джихаде и жаждут Божьей награды, бросаясь на христиан в войнах и осадах», сожалели об этом; но большинство было слишком занято зарабатыванием денег менее напряжёнными способами, чтобы беспокоиться об этом. Халифат, возможно, был политически раздроблен, но он всё ещё предлагал амбициозным купцам зону свободной торговли, не имеющую себе равных в мире. Он простирался далеко на восток от Аль-Андалуса, до Персии и далее, а на рынках великих городов ислама можно было найти диковинки из ещё более дальних мест: сандаловое дерево из Индии, бумагу из Китая, камфару с Борнео. Что могла сравниться с христианской Испанией с её зачуханными деревушками? Ведь, в отличие от итальянских, они не годились даже в рабство! Андалузцы, чьи предки ещё в доблестном первом порыве завоевания отправили в Дамаск тридцать тысяч пленников одним караваном, давно утратили вкус к охоте за человеческой добычей. Теперь именно они стали импортёрами; и множество христианских поставщиков, не имея ничего, что могло бы порадовать андалузские вкусовые рецепторы, боролись за монополию на рынок не менее рьяно, чем их мусульманские конкуренты. Светлые волосы омейядских халифов, выросших на наложницах с далёкого Севера, были лишь одним из доказательств их успеха. Вторым доказательством были дворцовые стражники, так встревожившие аббата Иоанна; ведь это были не коренные андалузцы, а «сакалиба» – славяне. В арабском языке, как и в большинстве европейских языков, к X веку это слово всё больше становилось синонимом человеческого скота: отражение того, насколько широко, когда того требовал спрос, нити торговли могли простираться за пределы Дома Ислама, даже до пределов Дома Войны.

Ничто, поистине, в раздробленной Европе того времени не было столь аутентичным, как рабство славян. Вендов, захваченных в войнах саксонских императоров, франкские купцы продавали еврейским посредникам, которые затем, под шокированными взглядами христианских епископов, перегоняли свой закованный в кандалы скот по дорогам Прованса и Каталонии, а затем через границу в Халифат. Космополитический взгляд был весьма полезен при оценке возможных потребностей такого развитого внешнего рынка, как Аль-Андалус. В

Борьба за конкурентное преимущество. Например, во франкском городе Верден еврейские купцы, чья штаб-квартира там располагалась, славились своим мастерством обращения с ножом для мерина. Особой специализацией была поставка «карзимасии»: евнухов, лишённых пениса и яичек. Даже для самого опытного хирурга медицинские риски, связанные с пенэктомией, были значительными, и, тем не менее, потери лишь увеличивали стоимость выживших. Эксклюзивность, как тогда, так и сейчас, была признаком бренда класса люкс.

А роскошь в Аль-Андалусе могла приносить поистине «баснословную прибыль». Плодородие земель, процветающая промышленность городов, приток драгоценных металлов из африканских рудников — всё это способствовало превращению государства Омейядов в главный центр показного потребления в Европе. Хотя сам халиф, что вполне естественно, стоял на вершине пирамиды и снимал большую часть налогов, он, безусловно, был не единственным, кто наживался на благополучии своей империи.

Например, в пяти милях к западу от большого халифского дворца раскинулся город, который по своим размерам и утонченности был не меньшим чудом эпохи — и не менее зависел в своем процветании от стабильного управления. Кордова, как и Леон, изначально была основана римлянами, — но столица Аль-Андалуса, как и подобало городу, столь разжиревшему на плодах мирной жизни, давно разрушила свои древние стены. Действительно, преобразование первоначального христианского города было настолько полным, что даже план его улиц был стёрт: ибо мусульманам, которые так и не освоились с повозками, не нужны были широкие улицы или площади. Вместо этого всё было лабиринтом, колоссальным скоплением извилистых переулков и многолюдных рынков, дворцов и садов, сотни мечетей и тысячи бань. Подобно тому, как у Оттона, хотя он и был императором, не было резиденции, которая могла бы соперничать с вратами дворца халифа, так и нигде в Западной Европе не было поселения, которое хотя бы отдаленно приближалось к масштабам и великолепию Кордовы.

Действительно, во всем христианском мире был только один город, который мог похвастаться званием более великолепного оплота империи — и это был Константинополь, сама Царица Городов.

Как хорошо знали халифы Кордовы. В лучшие дни величия их семьи, когда их предки правили в Дамаске, подражание Новому Риму было такой же традицией Омейядов, как и попытки проломить его стены; настолько, что их привычка

«Кысарийа» – «вести себя как Цезарь» – шокировала и возмутила верующих. Сами Омейяды, обладая подобающей им властностью, презирали все блеяния благочестивых. «Никто не поверил бы в его могущество, – как выразился основатель династии, – если бы он не вёл себя и не выглядел как император».

Три столетия спустя басилевс оставался эталоном, на который равнялись Омейяды. Византийские дипломаты, искусные в искусстве сеять вражду между врагами, не упустили возможности воспользоваться этим. В Аль-Андалус было отправлено множество посольств. Они усердно поддерживали Омейядский халифат в его извечном соперничестве с Фатимидами и, в качестве приправы к своим поощрениям, преподносили целый ряд великолепных даров. Так дворец халифа за пределами Кордовы был украшен сокровищами из константинопольских мастерских: здесь ряд мраморных колонн, там фонтан из оникса, украшенный скульптурами животных. Так и в самом святом месте аль-Андалуса, Большой мечети Кордовы, золотые мозаики, покрывавшие личную молитвенную комнату халифа, сияли, несомненным отпечатком византийского искусства, любезно предоставленного мастером, присланным Никифором, этим печально известным проклятием сарацинов.

И всё же для самого халифа вторжение христианских пальцев в самые священные уголки мечети не подразумевало никакого святотатства. Напротив, как раз наоборот. Отвернувшись от золотистого мерцания византийских мозаик и фрагментов других империй, других традиций, слившихся в стройную, внушающую благоговение симметрию, можно было увидеть, как они удаляются к дневному свету, льющемуся сквозь девятнадцать дверей молитвенного зала. Скромный в своей шатровости, потолок Большой мечети поддерживался могучим лесом колонн, одни из которых были спасены из руин языческих храмов, другие – от разрушенного собора, некогда стоявшего на этом месте. Арки, в которых чередовались кирпич и камень, белый и красный, были возведены по римскому методу; подковообразный стиль их изгибов изначально был вестготским. Архитекторы не испытывали никакого беспокойства от такого тотального присвоения неверных традиций. Да и с чего бы?

Подобно тому, как рабы, изгнанные из Дома Войны, могли вскоре забыть своё происхождение и научиться считать себя мусульманами, и ничего более, так и слава побеждённой цивилизации, будучи усвоена и преобразована в нечто святое, нечто подлинно исламское, могла послужить во славу Божию. Свидетельством этого является:

не существовало более внушительного и более величественного доказательства, чем мечеть Кордовы.

«Бог желает, чтобы, если вы что-то делаете, вы совершенствовали это». Так наставлял своих последователей Мухаммед; и они, воздвигнув на руинах рухнувших империй господство его веры, создали из обломков величайшую империю из всех. Прошли века, и Дом Ислама раскололся; и всё же, как верили верующие, в его архитектуре можно было увидеть проблеск ещё более глубокого порядка, вечного порядка Бога. Мусульманская учёность, пытаясь постичь тайны творения, с такой же пользой пользовалась знаниями неверных, как бюрократия Халифата – их богатствами. В конце концов, и то, и другое было законной военной добычей. Если Бог, в Своей таинственной мудрости, даровал язычникам откровения, то Он также даровал и мусульманам возможность усвоить эти откровения, усвоить их и сделать своими. Математики, исследовавшие природу бесконечности, использовали для этого числительные, заимствованные у идолопоклонников далёкой Индии; мистики, провозглашавшие спасение через овладение науками, опирались в своей философии на учения Пифагора и Платона, давно умерших греческих идолопоклонников, никогда не слышавших о Мухаммеде. Даже в Аль-Андалусе, где к чрезмерно возбуждённым учёным и их рассуждениям традиционно относились с неодобрением, начала расцветать возвышенная мечта: постичь мудрость всего мира. Энтузиазм, вызванный этим героическим стремлением, достиг самых вершин. Халиф Аль-Хакам, в частности, славился своей одержимостью книгами. О плодах его увлечения рассказывали удивительные истории. По слухам, библиотека в халифском дворце насчитывала более четырехсот тысяч томов, из которых сорок четыре «использовались только для каталогизации».

Между тем, земли римлян, или Рума, некогда бывшие источником языческой мудрости, казались пустыней и невежеством. В Константинополе, конечно же, всё ещё хранились некоторые древние тексты, сочинения древних философов и учёных; некоторые из них, при случае, даже очищались от пыли и отправлялись в различные столицы Халифата в качестве даров. Однако Рум в глазах мусульман казался недостойным их несравненного наследия. В глубине сельской местности за Константинополем, как сообщал один посол, стоял храм, где древние язычники, как говорили, поклонялись звёздам, – храм, заваленный столь высокими…

рукописей, которые понадобилась бы тысяча верблюдов, чтобы увезти; и все рукописи рассыпались в прах. Однако по сравнению с остальным христианским миром Константинополь казался настоящей сокровищницей знаний. Например, от саксонского короля нельзя было ожидать никаких книг.

Абд аль-Рахман, желая поздравить Оттона I с победой при Лехе, послал ему не редкую рукопись, а дары, более рассчитанные на то, чтобы произвести впечатление на варвара: «львов и верблюдов, страусов и обезьян». Действительно, во всем западном христианском мире едва ли найдешь библиотеку, превышающую по размерам хотя бы тысячную часть халифской в Кордове. Книги были настолько редкими, что на черном рынке за одну из них можно было бы заплатить стоимость боевого коня. Аль-Хакам, если бы это дошло до его сведения, вряд ли бы удивился. Напротив, это укрепило бы его во всей его уверенности: Бог отвернулся от христиан и что Дом Ислама непременно унаследует мир.

В конце концов, без знания какая надежда на порядок, а без порядка какая надежда на какую-либо империю?

Подобные вопросы преследовали многих в самом христианском мире. Подобно тому, как королева Герберга, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то закономерность в анархии того времени, обратилась за ответами к знаменитому учёному, так и знаменитые учёные, терзаемые подобными тревогами, обращались к книгам язычников. Самым знаменитым из них был крестьянин по имени Герберт, столь же жизнерадостный, сколь и одарённый, и его недоброжелатели шептали, что он на самом деле учился в Кордове. Даже если он и посетил сарацинов в их логове, он был, несомненно, знаком с их учёностью; ведь Герберт, несмотря на то, что был уроженцем города Орийака, в самом отдалённом уголке Оверни, завершил своё образование в монастыре в Испании.

Здесь, на самом краю христианского мира, он овладел столь экзотическими отраслями знания, что последующие поколения заклеймили бы его некромантом: от странных индийских цифр, использовавшихся сарацинами, до работы со счётами. Однако Герберт не был колдуном. Его страстью, которая «кипела в нём», было стремление проследить Божественный порядок среди кажущегося хаоса. Именно так, будучи учителем в Реймсе, он соорудил из тонких бронзовых и железных проволок ряд фантастических инструментов, предназначенных для демонстрации его ученикам упорядоченного вращения планет вокруг Земли и вращения Вселенной вокруг своих полюсов. Так и в Риме, среди всех празднеств по случаю свадьбы Отто и Феофано, Герберт различил филигранные нити, сотканные Богом, чтобы опоясывать и упорядочивать само время, словно они составляли свой собственный «хитроумный механизм». Когда-то существовала христианская империя, которая…