«пленников нашей расы, — как заметил один отчаявшийся монах, — как мужчин, так и женщин, чтобы в конечном итоге пополнить ресурсы земель за морем».

Такая паранойя была небезосновательной. Правда, главной заботой работорговцев, как и прежде, оставалось получение прибыли; и их незнание собственной веры, не говоря уже об их ужасном арабском языке и пристрастии к сырому луку, были предметом скандала во всём сарацинском мире.

Тем не менее, на протяжении X века государственная поддержка корсаров все больше способствовала тому, что их грабежи придавались религиозному отблеску: правители Сицилии, даже снимая с себя проценты, имели обыкновение рассматривать разбой своих подданных как духовную дисциплину.

«Джихад», – называли они это слово, обладающее редкой и многозначительной силой, означающее вечную борьбу, возложенную на всех последователей Мухаммеда, ради распространения его веры до самых дальних уголков мира. Корсары, даже пробираясь сквозь ворота ничего не подозревающего итальянского города, могли делать это с уверенностью, что следуют по стопам божественного. «Сколько городов Мы разрушили?» – так, по словам Мухаммеда, потребовал сам Бог. «Наше наказание настигало их внезапно ночью или во время послеполуденного сна».

Правоведы Халифата вполне могли называть мир за пределами своих границ «Домом Войны». Его раздираемая распрями нищета и отсталость казались тем, кто грабил его, всего лишь естественным положением вещей: неопровержимым доказательством того, что Бог действительно покинул «неверных» и передал власть в их руки. Сам Мухаммед, первый из верующих, кто напал на врага и ограбил его, был благословлён твёрдым заверением в этом ни много ни мало архангелом Гавриилом. Так, во всяком случае, записано в Коране: священной книге его откровений. Пророку и всем его последователям была дарована «военная добыча», и составной частью этой божественно дарованной добычи был человеческий скот.

Вся добыча, если она была направлена на благотворительные цели — «близким родственникам, сиротам, нуждающимся и путникам», — может считаться служением Божьему замыслу; но пленные, пожалуй, — больше всего. Рабство не обязательно было пожизненным. Мухаммед, предписавший продавать в качестве движимого имущества только неверных,

Он также объявил освобождение обращённых благословенным деянием. Даже священник, похищенный из своей церкви, когда тот трудился на чужбине, или монахиня, украденная, чтобы прислуживать в постели господина, могли найти в этом пищу для размышлений.

Конечно, было много рабов-христиан, уповая на загробную жизнь и остававшихся верными своей родной вере; но гораздо больше было тех, кто этого не сделал. Обращение в религию своих хозяев для таких отступников приносило не только перспективу свободы, но и определённое достоинство. Все люди, учил Мухаммед, равны перед Богом, ибо все люди, даже самые великие, были Его рабами. Поэтому последователи Пророка называли себя не «сарацинами» – слово, которое ничего для них не значило, а…

«Мусульмане»: «те, кто покорился». В молитвенных залах своих мест поклонения, «масаджидах», как их называли, или «мечетях», не только рабы преклоняли колени, кланялись и прижимали лбом к земле, но и вся община верующих.

В этой мощной волне земных поклонов проявился великий парадокс веры Мухаммеда: служение рабам Божьим было источником их величия. В их безликости заключалась их идентичность; в их покорности – их победа. Как единое целое, свободное и несвободное, в землях, простирающихся до горизонта, по всему огромному и несравненному пространству Халифата, этой несравненной империи, завоёванной бесстрашными мечами верующих, они признали свою покорность – то, что они называли по-арабски:

'ислам'.

Однажды, когда весь мир станет мусульманским, не будет войн и рабства. Однако купец, отправляющий свой живой груз в Тунис или Александрию, мог считаться деянием не только прибыльным, но и достойным похвалы; точно так же, как пленники, перевезённые в огромном количестве из Европы в Африку, были чем-то большим, чем просто данью плоти и крови, которую слабые вечно платили сильным. Бог велик. Ни один фрагмент кладки, отколовшийся от Дома Войны, не мог быть использован в стенах Дома Ислама.

Действительно, каннибализация давно была предопределена христианскому миру.

Рабы, захваченные в ходе приграничных войн, всегда воспринимались лишь как начало. Завоевание, прямое завоевание, сулило богатейшие возможности.

Мухаммед, самый проницательный и изобретательный строитель империи, тщательно проинструктировал своих последователей, как лучше всего использовать свои победы. Христиане, однажды пришедшие к признанию своей собственной

Порабощенных не следовало убивать или принуждать к обращению в другую веру, а бережно беречь, как и подобает ценному ресурсу. В долгосрочной перспективе было выгоднее остричь стадо овец, чем предать их всех мечу. «В противном случае»,

Как сказал один из первых последователей Пророка, «что останется мусульманам, которые придут после нас?» Иисус, устремив взор на Царствие Небесное, возможно, счел бы ниже своего достоинства разработать налоговую политику, но не Мухаммед. Терпимость была тщательно установлена по цене. Вымогательство денег за защиту как у христиан, так и у иудеев было установлено Пророком как самый торжественный долг верующих. Все те, кто платил эти деньги,

«Миними», как их называли мусульманские завоеватели, должны были «чувствовать себя покорными». Отправляясь в путь для уплаты налога, им запрещалось ездить верхом – привилегия, доступная только правоверным; если они ехали на муле, то должны были сидеть боком, как женщины; передавая деньги, они должны были держать руки ниже рук собирающего их чиновника. В Доме Ислама подчинение устанавливалось не только мечом, но и бухгалтерской книгой.

Действительно, без налогов зимми вообще может оказаться трудно содержать армию.

Вот почему, как ни парадоксально, именно государства с наибольшим числом христиан могли себе позволить джихад. Например, на Сицилии, которая окончательно перешла под власть ислама лишь в 902 году, эмиры относились к своему огромному населению, состоявшему из неверных, с настороженной двойственностью.

Будучи ревностными мусульманами и, естественно, недоверчивыми к тем, кто не разделял их веры, они регулярно спонсировали строительство новых мечетей и массовые обрезания в христианских странах; но им также приходилось считаться с необходимостью экономить налоговую базу. К моменту похода против Оттона II мусульманское население Сицилии составляло едва ли треть всего населения острова, и, казалось, был достигнут идеальный баланс рабочей силы и доходов. Бюрократия слилась с бандитизмом, создав государство, смертельно опасное для войны. Трупы, оставленные Котроне на пляже, были достаточным тому подтверждением.

Однако представление о том, что сборщики налогов могут представлять для христианского мира столь же серьёзную угрозу, как и корсары, было глубоко чуждо саксам. Оттон, будучи владыкой обширных владений, не располагал ни большим штатом чиновников, к которым можно было бы обратиться, ни сложной системой учёта подданных, ни даже столицей. Более того, тем мусульманским лидерам, которые снизошли до того, чтобы заметить его существование, Рейх едва ли можно было назвать…

функционирующее государство вообще. Один из них, обращаясь к посланнику, отправленному к его двору Оттоном I, открыто выражал своё презрение. «Почему ваш король не сосредоточит власть в своих руках?» — спросили посла уничтожающим тоном.

«Почему он позволяет своим подданным получать такую долю? Он раздаёт им различные регионы своей империи, надеясь таким образом завоевать их преданность и покорность, но он обманывает себя. Ведь он лишь поощряет мятеж и гордыню!»

Здесь говорил человек, чьё собственное чувство долга никогда не нуждалось в малейшей поддержке. Абд ар-Рахман ибн Мухаммед ибн Абд Аллах, не довольствуясь званием эмира, унаследованным от деда, даже претендовал на высшую степень почёта – титул халифа. Не меньше, чем его соратники в Багдаде и Египте, Абд ар-Рахман постарался оправдать свои претензии на мировое господство поистине впечатляющей демонстрацией богатства и власти. Посол Отто, аббат из Рейнланда по имени Иоанн, определённо никогда не видел ничего подобного. Дворец халифа, как он сообщал годы спустя всё ещё задыхающимся голосом, простирался на мили. Куда бы он ни посмотрел, солдаты стояли в угрожающей позе «смирно» или скакали верхом, устрашающе маневрируя, «наводя на нашу компанию ужас – таковы были их высокомерие и чванство». Даже самая пыльная сторожка была украшена «коврами и драгоценными тканями».

Всё это разительно контрастировало с убранством монастыря; но даже те посетители, которые не были франкскими аббатами, могли быть ошеломлены. Абд аль-Рахман считал ниже своего достоинства заниматься чем-либо, кроме самых экстравагантных превосходных степеней. Утверждалось, что для кормления его рыб требовалось двенадцать тысяч буханок хлеба. Внутри, вдали от занавешенных дворов, благоухающих цветами газонов и окружённого рвом зоопарка, шёлк смешивался со штукатуркой, драгоценные металлы с узорчатой плиткой. В самом сердце сказочного комплекса, в большом приёмном зале, стоял бассейн с ртутью, способный, если его взбалтывать, заставлять дрожать отражённые солнечные блики танцевать на мраморных стенах; а над ним, подвешенный к золотому и серебряному потолку, висела гигантская жемчужина.

Однако всё это великолепие было лишь оправой для настоящей жемчужины дворца. В одиночестве, на усыпанном подушками возвышении, «подобно богу, доступному никому или очень немногим», возлежал сам халиф, Абд ар-Рахман. Он был угрюм

возможно, был и склонен к меланхолии, признаваясь своему дневнику, что за все сорок девять лет своего правления он знал только четырнадцать дней счастья - и все же он и его семья, Омейяды, обеспечивали живую связь с самым героическим веком ислама. Как и Фатимиды, они могли проследить свою родословную до времен Пророка. В отличие от Фатимидов, они также могли претендовать на еще более исключительный статус: статус первой в истории ислама династии халифов. Из своей столицы Дамаска в Сирии они были свидетелями того, как мусульманские армии осаждали Константинополь, пересекали Инд и совершали набеги вглубь Франкии. В течение почти столетия, с 661 по 750 год, они были самой могущественной семьей на земле. Абд аль-Рахман, короче говоря, имел родословную.

Однако, хотя кровь Омейядов, несомненно, была голубой, к X веку их глаза стали такими же. Кожа у них была бледной; сам Абд ар-Рахман, стремясь выглядеть как сын пустыни, был вынужден выкрасить бороду в чёрный цвет. Многое выпало на долю Омейядов за предыдущие два столетия. Свергнутые в 750 году династией, которая впоследствии перенесла столицу халифата в Багдад, большинство из них систематически уничтожались, часто с чудовищной жестокостью: например, язык правящего халифа был отрезан и скормлен кошке. Действительно, из всех принцев Омейядов только одному удалось избежать кровавой бойни –

и он сделал это, сбежав на край света. Никогда больше Омейяды не вернутся в свою любимую столицу.

Конечно, на протяжении веков они изо всех сил старались утолить свою непреодолимую тоску по дому. Весь дворец Абд ар-Рахмана, столь величественный, столь роскошный, столь изысканный, казался гостям из Дамаска фантазией, навеянной золотым веком их города. Возвышаясь на ярусах, высеченных в пологом предгорье, он позволял, глядя с одного из его многочисленных уровней, видеть в долине внизу пейзаж, который также казался перенесенным из времен Омейядов.

Тоскующая по родине: видение цветущего миндаля, финиковых пальм и гранатовых деревьев. Отправляйтесь за пределы дворца, и вы увидите пейзажи, ещё более напоминающие Сирию: равнины, украшенные сверкающими ажурными ирригационными системами, орошаемые стонами огромных гидравлических колёс, и плодородные поля фантастических растений: инжира и апельсинов, риса и сахарного тростника.

Но это были не сирийские поля. Дамаск находился более чем в двух тысячах миль отсюда. Дворец Абд ар-Рахмана стоял не на Ближнем Востоке, а в том

обитель изгнания находилась на самом западе, на самом краю света — в Испании.

Орнамент мира

Мусульманские армии впервые переправились из Африки в Европу задолго до этого, ещё в 711 году. За проливом, который в конечном итоге, по имени генерала, возглавившего вторжение, стал известен как «Гора Тарика» или «Джабаль Тарик»

– «Гибралтар» – здесь находилось королевство народа, называвшегося вестготами.

Они, как и франки, изначально были захватчиками из-за пределов Римской империи: их короли, яростно, даже истово христиане, правили со скалистых высот Толедо, в самом сердце полуострова, который они украсили великолепными церквями и с непомерной гордостью называли «новым Иерусалимом». Действительно, считая себя, в какой-то степени исключительным даже по меркам того времени, избранным народом, и стремясь внушить благоговение своим подданным, именно вестготы, задолго до Пипина, первыми осмелились помазать своих королей святым миром. Всё было напрасно. По причинам, которые позже станут предметом многочисленных споров – излюбленным объяснением, пожалуй, была эпидемия содомии – вестготы были оставлены Богом. Их армии были разбиты под натиском мусульман. Их королевство попало в руки захватчиков. Только в самых мрачных и диких местах полуострова, в нищих горах Галисии, на самом дальнем северо-западе остались хоть какие-то остатки христианского государства.

Укрывшись в своих отдалённых твердынях, жители этого крошечного королевства сумели не только сдержать мусульман, но и, ценой немалых усилий, вернуть утраченные территории. Два с половиной столетия спустя, после того как казалось, что весь полуостров вот-вот попадёт под удары захватчиков, более трети его территории было возвращено христианству. Центр христианского сопротивления находился уже не в горах, а южнее, на открытой равнине, за стенами древней римской крепости Леон. Толедо, чьи скалы теперь украшали минареты так же, как некогда колокольни, стоял почти на передовой.