Неудивительно, что инстинкты византийских военных в поразительной степени склоняли их к обороне. Лучше дипломатические переговоры, взятки и дань, даже предательство, чем открытый бой. Сражений и потерь жизни следовало избегать любой ценой. Так было, например, в Южной Италии, где гарнизоны были…

Из-за опасной нехватки личного состава высшее командование почти не пыталось противостоять вторжениям сарацинов, предпочитая вместо этого просто переждать. Для такого человека, как Оттон, и такого народа, как саксы, такая политика не могла не показаться малодушной.

В январе 982 года, когда кольчужные всадники Восточной Франкии впервые вступили на территорию Византии, они, как и корсары, столкнулись с запертыми воротами. Разъярённый отказом своих собратьев-христиан присоединиться к нему в походе против сарацинов, их общего врага, Оттон тем не менее выжидал, предоставляя им все возможности сдаться; но к апрелю его терпение истощилось. До него дошли вести, что на Сицилии, издавна служившей оплотом корсаров, сарацинский князь собирает против него огромные экспедиционные силы; и Оттон, решив противостоять этой угрозе лицом к лицу, понимал, что ему понадобится надёжная база в тылу. Соответственно, «после короткой, но решительной атаки» он захватил порт Таранто, лишённый византийского гарнизона, и официально, в зловещих выражениях, провозгласил себя единоличным императором Рима. В городе раздавался гулкий стук подковываемых коней, готовящихся кольчуг и грохот более двух тысяч подкреплений, грохочущих по улицам, – и оправдание Оттона этому шагу едва ли могло быть более убедительным. Константинополь, из-за собственной трусости и слабости, утратил все права на имя Рима. Он больше не заслуживал считаться щитом христианского мира. Теперь этот титул принадлежал только Оттону.

В июле, гордо развеваясь на своих штандартах, огромная оперативная группа, собранная для завоевания Южной Италии, должным образом выступила против сарацинов, окружила их к югу от Котроне у моря и вступила с ними в великую и ужасную битву.

– и был уничтожен. Большая часть тяжёлой кавалерии Оттона, ударная сила Рейха , погибла в этой бойне. И даже сливки знати. Сам Оттон, вынужденный одолжить коня у проезжавшего мимо еврея и ехать на нём в море, едва спасся. В довершение всего, корабль, который его спас, – «галера изумительной длины и скорости» – был отправлен в итальянские воды из Константинополя. «Будем надеяться», – пробормотал смущённый Оттон её капитану, – «что ваш император, мой брат, будет мне верным другом в трудную минуту». Впрочем, он и не собирался задерживаться, чтобы это выяснить. Достигнув берега, где его ждала Феофано, он бросился в море и отчаянно поплыл к берегу.

воссоединиться со своей женой и немногими выжившими солдатами: пристыженный, испытывающий огромное облегчение от того, что он все еще жив, и промокший насквозь.

Так закончились попытки Оттона сбросить сарацинов в море. Впоследствии ходили слухи, что Феофано, разгневанная на мужа за его некомпетентность, в бестактном порыве патриотизма заявила, что её соотечественники никогда бы не допустили такой катастрофы. Если это правда…

И саксонские сплетни об императрице часто были злобными – ведь она лишь выразила словами то, что думало большинство людей в Южной Италии. Нельзя сказать, что византийское злорадство могло царить в полной мере. Хотя капитан сарацинов, «Эмир», как его называли, пал в самый час своей великой победы, все знали, что корсары вернутся, и с ещё большей кровопролитностью. Так оно и оказалось. Однако вдали от осаждённого Итальянского фронта, в канцеляриях Константинополя, известие о поражении Оттона окончательно утвердило имперскую элиту в её видении мира. Это было видение, в котором неизменно находилось место лишь для двух великих держав, заключённых, как всегда, в объятиях соперничества, охватывающего весь мир, заклятых врагов, обречённых на взаимную ненависть до самого конца времён: конечно же, для них самих и для сарацинов. Видение, несомненно, не оставляло места варварским императорам с Севера.

Оттон, сомневаясь в мужестве и решимости Константинополя, жестоко ошибся. Послушный сын Церкви, басилевс мог быть и при этом хвастаться, что его копье «никогда не видели без движения», что всю свою жизнь он…

«бдительно охранял детей Нового Рима». Никифор, столь аскетичный в тайном исповедании своей веры, что мечтал уйти в монастырь, был далеко не единственным императором, обагрившим своё оружие кровью. Пока Оттон ковылял на север от подножия Италии, в Константинополе замышлялись великие деяния. Против врагов империи на Балканах, где граница оставалась угрожающе нестабильной, разрабатывалась полномасштабная стратегия вторжения и аннексии с целью окончательно закрепить северные подступы к столице, подобно тому, как Никифор закрепил южные. Однако имперская политика, даже когда её взоры были устремлены, как это в конечном счёте и произошло, на пределы Дуная, по сути своей оставалась оборонительной – и была сосредоточена на угрозе со стороны своего самого заклятого врага. Хотя северные варвары – булгары, хорваты и, конечно, саксы – были буйными и опасными, они казались по сравнению с сарацинами просто грубыми грубиянами, грубыми головорезами, выращенными в лесу,

и скалы, и грязь. В Константинополе люди поняли истину, столь же тревожную, сколь и граничащую со скандалом: сарацины, их вечная противоположность, были одновременно их зеркальным отражением.

Мой подобный, мой брат. Несравненно больше, чем любая христианская держава, именно королевства тех, кто больше всего жаждал её завоевать, последователей Мухаммеда, давали Новому Риму самое верное отражение её собственного величия и утончённости. Дворы, усыпанные драгоценностями и шёлком роскоши, огромные и многолюдные города, бани и фонтаны, бюрократия и постоянные армии: всё это было у сарацинов. Люди, которых жалкие крестьяне Италии знали только как пиратов, на самом деле были обладателями ошеломляюще обширных и процветающих владений, простирающихся могучим полумесяцем от западного океана до восхода солнца. «Существуют две империи, — писал в начале X века один из патриархов Константинополя, — сарацинская и римская, которые вместе держат в своих руках всю полноту власти в этом мире, сияя, словно два факела на небесном своде». Это замечание было высказано в письме, отправленном в славный город Багдад, где восседал на троне в устрашающем великолепии правитель, чьи претензии на власть над всеми народами под солнцем были явлены в самом его титуле: «халиф», или «преемник» Мухаммеда. Однако, утверждал патриарх, амбиции мирового господства, если им позволить разгореться с одинаковой яростью как в Константинополе, так и в Багдаде, неизбежно подвергнут оба города риску уничтожения. Вместо того, чтобы бороться за власть над миром, не было ли бы самым мудрым решением согласиться на его разделение на две части? Халиф, будучи обязанным своим положением распространять веру Мухаммеда до самых дальних уголков вселенной, как и ожидалось, не отреагировал на это предложение; однако влиятельные лица в Константинополе, невозмутимые этим отказом, продолжали настаивать на политике разрядки.

Что им и удавалось с течением десятилетий, набирая силу. За исключением единственного итальянского фронта, сарацинская граница всё больше казалась стабильной, даже умиротворённой. Тем временем, за её пределами, в самом сердце Халифата, царил распад. Правда, в Багдаде всё ещё правил халиф, но он делал это лишь как символ персидского военачальника, одного из многочисленных авантюристов, начавших систематически делить мир сарацинов между собой. Он также больше не был единственным правителем, претендовавшим на звание преемника Мухаммеда. В Египте, который…

был потерян для Багдада еще в 969 году, правитель этого древнейшего и богатейшего из королевств также носил титул «халифа», оправдывая его предполагаемым происхождением от дочери Мухаммеда, Фатимы.

Дипломаты в Константинополе, искушённые в искусстве сеять раздор среди своих противников, естественно, с удовольствием следили за развитием событий. «Фатимидскому» халифу, чтобы поддержать его амбиции, они должным образом отправили Зульфикар, меч Мухаммеда: великолепный подарок, конечно, но и предательский. В конце концов, когда в Багдаде всё ещё восседал соперник-халиф, а за их пределами царило множество враждующих эмиров, наиболее вероятным вариантом казались позвонки Сараккана.

который в конечном итоге был расколот Фатимидами, а не хребтами ромеев .

Оттон, возможно, и усомнился в прочности Константинополя, но сарацины уже не сомневались. «Поле боя открыто для неё», – признавал один из комментаторов при дворе Фатимидов, печально обозревая зрелище расколотого халифата. «Она сумела захватить то, что прежде было ей закрыто, и взрастить амбиции, которые до недавнего времени были немыслимы». Неудивительно, что на фоне такой драмы, тектонического столкновения двух столь древних и могущественных держав, каждая из которых была одновременно и противоположностью, и подобием другой, претензии выскочек вроде Оттона казались грубой нелепостью. Если, как, казалось, указывали все признаки, конец света действительно приближался, то именно соперничество халифа и басилевса , несомненно, должно было стать его образцом, как и в прошлые века. «Двухфакелы»: так Патриарх охарактеризовал Халифат и империю Нового Рима. Чем же могла считаться Франкия на фоне такого пожара, как не сумеречной заводью, тупой пустыней невежества и кровавых теней?

Еврабия

Когда Отто, спотыкаясь, возвращался в Рим со своей разбитой свитой, он, вероятно, проходил мимо руин, знакомых ему по его путешествию: нависающие напоминания об исчезнувшей империи, наследником которой он себя называл. Угроза этих безмолвных храмов и амфитеатров зловеще нависла над императорской свитой. Ходили слухи, что не только призраки обитают в их разрушающихся каменных стенах. Сарацинские налётчики, всегда ищущие надёжные опорные пункты, издавна разбивали лагерь в руинах огромных классических зданий. Вполне возможно, что итальянцы стали считать памятники своего римского прошлого чем-то зловещим и проклятым. Многие, полностью отказавшись от них, перебрались в обнесённые стенами города.

высоко в горах. Другие, вместо того чтобы терпеть ужас, внушаемый древними сооружениями, как известно, сносили их. В Неаполе, например, в начале X века паника привела к настоящему безумию сноса.

Опасаясь, что сарацинский эмир, известный своей жадностью и садизмом, может напасть на их город, неаполитанцы стремились не оставить ничего стоящего для захвата мародерами. Вдоль набережной знаменитые памятники были сброшены в воду. Самой впечатляющей жертвой стал дворец, в котором около пятисот лет назад провёл свои дни последний римский император Запада.

Здесь, в куче обломков, оставшихся там, где когда-то стояла такая надменная вилла, была драматическая иллюстрация того, как глубоко Италия скатилась от своего былого величия к бессилию и нищете. То, что сарацинские военные отряды предпочитали занимать древние руины, а не памятники, воздвигнутые в более поздние времена, было мрачным свидетельством того, насколько сократились ресурсы, доступные большинству итальянцев. Конечно, не в надежде разграбить какие-нибудь великие сокровища корсары возвращались к своим старым убежищам. Уже давно на обширных просторах итальянской сельской местности кости были обглоданы почти дочиста. И все же то, что осталось, было, очевидно, более чем достаточной приманкой. «Смотрите, — сокрушался папа еще в IX веке, — города, замки и поместья гибнут — лишенные жителей». Преувеличение?

Нет, если ошеломляющие сообщения о почти промышленных масштабах работорговли были правдой: один путешественник, очевидец большой флотилии кораблей в Таранто, тогда находившейся в руках сарацинов, утверждал, что видел, как около двенадцати тысяч пленников грузили на суда, готовые к отправке на рынки Африки.

Система, равно как и дикость, лежала в основе этой торговли. Обязанности работорговцев были тщательно распределены. Одни охраняли корабли, другие готовили кандалы, третьи доставляли пленников. Некоторые даже специализировались на задержании детей. И туземцы тоже — те, кто был полон решимости нажиться на работорговцах, а не стать их жертвами.

— играли свою роль. Итальянцы всех слоёв общества были глубоко вовлечены в преследование своих собратьев-христиан. Ходили слухи, что даже папа, чувствуя себя в затруднительном положении, когда-то тайно этим занимался. Были и другие, которые открыто афишировали своё сотрудничество. Амальфи, город, расположенный на краю скалистого полуострова к югу от Неаполя, был особенно известен своей поддержкой сарацинов. Впрочем, так же, несмотря на периодические паники, был и сам Неаполь. Эти два города,

Оказывая поддержку и снабжая работорговцев, и систематически пресекая все попытки борьбы с ней, они начали постепенно освобождаться от всеобщего обнищания того времени. Только, пожалуй, душевные страдания пришлось отнести на счёт. Уже в IX веке рынки Неаполя стали настолько оживлёнными, что посетители отмечали, что в своём процветании они кажутся почти африканскими. Тем временем амальфитанцы, бросая вызов бесплодности родных скал, ещё более искусно извлекали выгоду из связей с работорговцами и, как ни странно, превратили свой город на вершине скалы в центр международной торговли. В то время как другие итальянцы ютились в поисках убежища на мрачных вершинах холмов, амальфитанские купцы, переполненные золотом сарацинов, процветали в портах по всему Средиземноморью, от Туниса до Египта и Константинополя.

И всё это время внимание самих сарацинов становилось всё более хищным. К концу X века большинство работорговцев уже не были флибустьерами: вместо этого они начали получать официальную поддержку в своей деятельности от правителей Сицилии. Известно, что брат одного из эмиров лично возглавлял экспедиции за рабами. Это было поистине зловещим событием. Неудивительно, что некоторые христианские лидеры, наблюдая за нашествием корсаров по целым провинциям Италии, опустошением городов ради человеческой добычи и постоянным разорением деревень, начали задаваться вопросом, не мотивированы ли эти грабежи чем-то более зловещим, чем простая жадность. Им казалось, что христианский мир систематически истощается, истощая его жизненную силу: его резервуар человеческих душ. Хуже того, чем больше он опустошался, тем больше питались те, кто питался им. «Ибо такова судьба…»