Для самой Феофано опыт жизни на Западе, где демонстрации бурного веселья ни на йоту не умаляли королевского достоинства, несомненно, представлял собой разительный контраст с благопристойностью, которую она

оставил позади. Двор басилевса , чьё тщеславие было отполировано древностью, упорствовал в своём возвышенном стремлении держать зеркало, возвышающееся до небес.

Сам император, возвышенный и отчуждённый, восседал за своим столом, олицетворяя Христа; императрица рядом с ним – Деву Марию; даже евнухи, бесполые посредники, порхали вокруг, словно ангелы. На Западе, где одним из отличительных признаков королевского застольного этикета считалось свирепое разгрызание костей животных ради их костного мозга, подобная ролевая игра считалась бы настолько чопорной и холодной, что граничила с гротеском; и всё же Оттон II, под влиянием Феофано, не был чужд её притягательности. Так, например, в годы после его восшествия на престол он и его жена демонстрировали свою преданность Деве Марии совершенно исключительным благочестием – даже когда сама Дева Мария, ранее не славившаяся на Западе бесценными драгоценностями, стала изображаться по всему Рейху в образе византийской императрицы. Слава от этого, хотя и возвеличивала Феофано, естественным образом отражалась и на Отто и намекала на стремления, которые начинали его терзать.

Не прошло и десятилетия его правления, как Восточная Франкия уже начала казаться ему слишком пустынной сценой для его мечтаний. То ли шепот императрицы соблазнил его, то ли безудержность собственных желаний, но Оттон, смелый и своенравный, казалось, больше не довольствовался властью над родной землей. Зимой 980 года он и Феофано покинули Саксонию и отправились в Италию. Весной они были в Риме. Здесь, в последующие месяцы, Оттон разрабатывал планы покорения всего полуострова. Первобытная фантазия, преследовавшая многие поколения князей, вновь пробудилась от тревожного сна. Мечта об империи без границ, о вселенском владычестве – о возрожденном Риме.

И всё же природа этого фантома оставалась насмешкой над всеми, кто стремился его принять. За южной границей итальянского королевства Оттона, манящие, как мираж, простирались земли, которые в древности были и игровой площадкой, и житницей цезарей. Руины этого сказочного прошлого – дворцы и храмы, театры и термы – всё ещё доминировали над ландшафтом, их громадные каменные сооружения бросали вызов течению веков, возвышаясь ли они над изгибом Неаполитанского залива или хмуро глядя на извилистые дороги, ведущие вглубь страны. Однако всё их внушительное величие лишь подчёркивало их заброшенность – и безлюдность пустошей, среди которых они теперь стояли. В конце концов, всего лишь десять лет назад…

Южная Италия была зоной военных действий, за которую боролись соперничающие империи Востока и Запада; и теперь, летом 981 года, Оттон II намеревался вновь сделать это. Союзные узы, сплетённые его браком с Феофано, уже рухнули: в Константинополе Иоанн Цимисхий был мёртв – как утверждалось, отравлен евнухом – и сама Феофано, непримиримая вражда к династии, сменившей династию её дяди, явно поверила в истинность этих слухов.

В сентябре, когда саксонский император во главе большого войска лорикатов в железных доспехах двинулся на юг из Рима, его королева была рядом с ним. Феофано знала и, несомненно, одобряла намерение Оттона заявить права на всё наследие древней империи, вопреки новому режиму в Константинополе. Будучи императрицей Запада, она, возможно, осмелилась вообразить себя правительницей и Востока.

Но новый режим в Константинополе был не единственным врагом, с которым столкнулся ее муж в его амбициях претендовать на Италию, не говоря уже о мире за ее пределами.

Когда Отто и его всадники той осенью цокали копытами на юг, они знали, что впереди их поджидает опасность, куда более смертоносная и непосредственная, чем гарнизоны Нового Рима. Следы её были повсюду. У обочин дорог стояли заброшенные и разрушающиеся древние города, а вдали новые поселения нервно цеплялись за вершины холмов, сгорбившись на горизонте и окружённые стенами. Вдоль побережья, и особенно по берегам эстуариев, запустение становилось ещё более угрожающим. Там, когда саксы поили своих лошадей, они не обнаружили ни виноградников, ни деревень, ни полей, лишь запустение – и над всем этим тишину, подобную тишине разрытой могилы.

На юге Италии террор чаще всего приходил со стороны моря.

Действительно, то, что некогда возвещал цокот копыт тем, кто стоял на пути венгров, мелькание треугольных парусов на Средиземном море было сигналом для тех, кто жил где-либо к югу от Альп. Пираты, хотя изначально они распространились из Африки, определённо не ограничивались низинами христианского мира. Некоторые, отплыв в воды Марселя, обосновались на франкской земле, в деревне Гард-Френе, надёжно расположенной на вершине скалы и окружённой колючими кактусами, «так что если кто-то наткнётся на один из них, он пронзит его насквозь, словно меч». Другие устремились в Альпы, где наводнили горные перевалы. Другие, в самом шокирующем и нечестивом хищничестве, устроили своё змеиное гнездо у устья реки Гарильяно – менее чем в ста милях к югу от самого Рима. Священный

Город, чьи окрестности были опустошены десятилетиями грабежей, оказался на грани удушья. Даже лошади в папских конюшнях начали голодать. Папы, сменявшие друг друга, умоляли, уговаривали и призывали своих соседей прогнать корсаров. Наконец, в 915 году, после десятилетий папских нападок и беспрецедентного союза различных итальянских держав, логово было окончательно очищено. Сам Святой Отец, в восторге от того, что помог одержать такую победу, дважды атаковал врага. Прощение Небесами этого оскорбления, засвидетельствованное поразительным, но широко засвидетельствованным появлением святых Петра и Павла в боевой линии, стало подобающим мерилом кризиса.

Однако теперь корсары возвращались в свои прежние убежища. Тень опасности снова сгущалась и удлинялась на севере.

Решимость Оттона противостоять ему даже вопреки тяготам зимней кампании была проявлением не столько бравады, сколько тревоги.

Хотя он и был предан защите Рима, он знал, что Святой город — это та добыча, о которой пираты мечтали более века.

Ведь ещё в 846 году они осмелились подняться по Тибру и разграбить сам собор Святого Петра. Обнажив святыню, они ритуально осквернили её алтарь, к возмущению всех верующих, и метнули копьё в икону Христа. Говорили, что из раны тут же потекла кровь; но пираты лишь насмехались и хвастались, что заставили бога христиан истекать кровью.

Поэтому ужасала перспектива, что потомки таких людей могут снова ворваться в Рим. Кем же именно были они, эти богохульники, осмелившиеся глумиться над Самим Христом? Язычниками, само собой разумеется; но мало кто, даже среди их жертв, хотел знать что-то большее.

Не суеверия корсаров вызывали их ненависть, а их жестокость, дикость и жадность. Какое христианину дело до того, во что верят эти чудовища? Правда, возник странный тёмный слух: что корсары появились в безжалостных песках Аравии, что они простирались ниц в молитвах перед идолами; что величайшего из их богов звали «Махаунд». Смутно помнилось и то, как их предки некогда бороздили просторы далеко за пределами Средиземноморья, сжигая и грабя в глубине Франкии, вплоть до Пуатье на севере; и

что только поражение в великой битве от деда Карла Великого заставило их отступить.

Однако всё это давно стерлось из памяти большинства христиан; и если те, кто находился в эпицентре бури, обычно отвечали своим мучителям неукротимым равнодушием, то те, кто находился далеко, во Франкском королевстве, наслаждались ещё более глубоким невежеством. Конечно, для тех, кто ехал в свите Оттона, враг впереди едва ли показался бы чем-то исключительным. Склонность к насилию и грабежу, по мнению саксов, была отличительной чертой язычников повсюду. И венеды, и венгры грабили христианский мир, и те и другие получили решительный отпор. Почему же тогда нынешние враги императора не должны были быть сокрушены подобным же образом? В самом деле, ничто не указывало на то, что они и их сородичи, племя язычников, известное учёным как «сарацины», могли быть врагами христианства, как никто другой.

Феофано, однако, ехавшая рядом с мужем, открыла бы Отто куда более леденящую душу перспективу. В Константинополе даже юные девочки в колыбели слышали о сарацинах и научились дрожать при одном их имени. За всё её долгое правление в качестве царицы городов Новый Рим столкнулся со множеством ужасных врагов; но ни один из них не был столь ужасен, как те, что, подобно молнии среди ясного неба, вспыхнули в Аравийской пустыне более трёх веков назад и всего за несколько десятилетий завоевали себе прекраснейшую часть христианского мира. От Карфагена на Западе, где некогда учился святой Августин, до Иерусалима на Востоке с его несравненными святынями – всё было потеряно для империи Нового Рима. Дважды сарацины пытались захватить сам Константинополь, их армии, подобно шакалам, толпились на берегах Европы, их корабли заполонили Босфор. Дважды, милостью Девы Марии, покровительницы Святого Града, они были отбиты. Империя сохранилась.

Однако приливы продолжали плескаться о его крепостные стены. В южной Анатолии, на окраинах владений, значительно сократившихся от былого величия, набеги отрядов неверных – «моджахедов», как они себя называли, – ежегодно обагрили горные перевалы кровью, пока Никифор, «бледная смерть сарацинов», наконец, ценой огромных усилий, не сумел отодвинуть границу. Даже сейчас, когда империя достигла своего максимального размера за последние столетия, воины Нового Рима не могли позволить себе

ослабить бдительность. Они знали, что Константинополь – оплот христианства, так же как и их враги. Запад, считавший сарацинов язычниками, как и любых других язычников, обманывал себя. Они не были язычниками. Они представляли собой нечто бесконечно более угрожающее. То, что Константинополь оставался, как и всегда, желанной добычей для сарацинов, отражало их чувство миссии, которое ни один язычник никогда не смог бы понять: веру в то, что вся вселенная однажды покорится их вере.

Откуда же взялась эта дерзкая и ужасающая ересь? «Многие лжепророки восстанут, – предупреждал Христос своих учеников, – и прельстят многих» – и так и случилось. «Махаунд», которого западные учёные считали идолом, на самом деле, как знали их византийские коллеги, был чем-то совершенно иным: основателем пагубного суеверия сарацинов и настоящим «предтечей Антихриста». Своей жизнью и учением он дал своим последователям самый верный образец поведения, образец, который все в Константинополе находили настолько отвратительным, что казался дьявольским. Христос, схваченный врагами, приказал Петру убрать меч; но Махаунд – или Мухаммед, как сарацины называли своего пророка, – прославился войной и завоеваниями.

Поразительное доказательство этой воинственности было получено Никифором в ходе его победоносных походов, когда он захватил крепость, хранившую поистине устрашающую реликвию: меч, который, по утверждениям сарацинов, принадлежал самому их пророку. «Зульфикар», – называли они его, «Рассекатель позвонков». Подходящее оружие для человека, который, если верить хвастливым словам сарацинов, сражался в битвах, устраивал массовые казни и даже заказывал карательные отряды. «Разве пророки приходят с мечом и колесницей?»

Так византийцы с самого начала нападений сарацинов задавали этот вопрос с отвращением. То, что Мухаммед действительно был «самозванцем», а его ересь – наказанием, ниспосланным Богом в наказание за их грехи, казалось им несомненным. Истины в словах так называемого пророка нет.

«Есть только пролитие крови».

Сарацины были не одиноки в вере в то, что орудия войны могут быть почитаемы Богом. Оттон, продвигаясь по вражеской территории, держал перед собой Святое Копье. Чем больше он был варваром, тем лучше византийцы могли бы ответить. Несмотря на то, что они были обязаны этому на протяжении веков.

Сражаясь с врагами, поклявшимися захватить их святой город и полностью погубить свою веру, они всё же с героическим упорством придерживались убеждения, что война – это зло, более того, «худшее из всех зол». Большинство в Константинополе, по большей части, предпочитали не замечать, что это нелепо согласуется с почтенными претензиями Нового Рима на вселенское господство. Вглядываясь в тёмные глубины человеческой природы и опираясь на учения Отцов Церкви, они пришли к выводу, что жажда завоеваний не может не развращать душу. Какое же более верное доказательство этому, чем сами сарацины, в которых насилие и ханжество, казалось, слились воедино, давая столь смертоносный эффект? «Сражайтесь с теми, кто не верует в Бога», – повелел Мухаммед своим последователям: предписание, которое византийцам, так долго терпевшим его бремя, показалось не чем иным, как самым гнусным лицемерием, всего лишь «разрешением грабить во имя религии». Особенно отвратительным для них было утверждение, веками вдохновлявшее верующих сарацинов на их разбойные набеги, что любой воин, павший вдали от родины в борьбе за распространение веры, может быть признан мучеником, его грехи будут прощены, а душа – перенесена в рай. Когда Никифор, проживший слишком долго,

«под сенью мечей» выдвинул шокирующее требование к своим епископам одобрить соответствующую доктрину, которая даровала бы любому солдату, погибшему, защищая христианскую империю, мученический венец, и те отшатнулись в величайшем ужасе. Решение Церкви по этому вопросу, как они указали с ледяной категоричностью, было чётким. Любой солдат, проливающий кровь, даже защищая своих собратьев-христиан, пребывает в состоянии греха: лишь три года строжайшего покаяния могут искупить его грех. Церковь советовала довериться Провидению, а не мечам грешников.

Рука Божья совершит всё. В своё время – и, возможно, скорее раньше, чем позже, если верить предсказаниям о скором конце света –

Мировое господство будет восстановлено в Константинополе. В то же время, однако, долг правителей империи состоял в том, чтобы охранять крепостные валы, патрулировать границы и всегда «предпочитать мир всему и воздерживаться от войны».