Несомненно и справедливо, могли бы подумать саксы, это были действия Провидения. Меньше двух столетий Всевышнему потребовалось, чтобы вывести их из состояния полной разрухи до состояния, в котором они стали настоящими создателями христианского мира. Мало кто предвидел это – даже среди самой саксонской королевской семьи. Герберга, королева Западно-Франкского королевства, в отчаянии написала Адсо из Монтье-ан-Дера всего за десять лет до битвы при Лехе: победы, одержанной человеком, который был не просто её соотечественником, но и старшим братом. То, что наследниками величия Римской империи могут оказаться её собственные родственники, просто никогда не приходило Герберге в голову. Однако теперь, когда Оттон стал императором, повелителем самого Рима, кто мог в этом усомниться? Кто мог усомниться в том, что он и его империя являются самым надежным оплотом против надвигающихся теней, которые так угнетали сны Герберги: теней хаоса, зла, Антихриста?

На протяжении всего своего правления Оттон понимал, что его долг как христианского короля — сражаться с врагами Бога на полях сражений. Его подданные, несмотря на усердные попытки миссионеров и учёных убедить их в обратном, тоже это понимали.

В глубине души саксы понимали, как мог понять лишь народ, пришедший ко Христу через завоевание, что Бог, которому они поклонялись, был поистине богом войны. Оттон, имея в прямом подчинении епископа Рима, теперь мог распространять свою веру в самой столице христианского мира. И неважно, что это прямо противоречило традиционному учению Церкви. Времена, когда христиане из более древних очагов веры снисходительно относились к саксам, как к невежественным варварам, давно прошли. Кто такой был Иоанн XIII, чтобы читать нотации императору, своему покровителю и опекуну? Более того, Оттон не только не стал более римским после своего пребывания в древней столице, но и папство, скрывавшееся в его далеко раскинувшейся тени, униженное своей вопиющей зависимостью и умалённое непрекращающимися скандалами, казалось, приняло точку зрения саксов. В 967 году Иоанн XIII подтвердил это впечатление, официально учредив Магдебург, этот суровый и суровый оплот на границе христианского мира, в качестве архиепископства. Город долгое время служил Саксонии главным оплотом против злобы язычников-вендов, так же как

Теперь дело за церковью. Папским указом все славяне, жившие за Эльбой, были объявлены подданными нового архиепископа Магдебурга:

«как обращенных, так и тех, кто еще будет обращен».

Так была воздвигнута крепость христианской веры, столь же мощная в своих доказательствах Божьей милости, как восточные пограничные рубежи с их крепостными валами и их бронированной конницей. К этой судьбе Оттон давно готовил Магдебург. Ещё в 937 году, всего через год после начала своего правления, он основал там большой монастырь и с того момента не переставал щедро одаривать его великолепными дарами: «драгоценным мрамором, золотом и драгоценными камнями»; поместьями как в Саксонии, так и на другом берегу Эльбы; серебряными обложениями, взимаемыми с вендов. Можно было подумать, что здесь кроется постоянный провокационный мотив: дарение такой сокровищницы на виду у злобных язычников. К счастью, и это убедительное доказательство тщательного плана Оттона, святой, которому она была посвящена, был вполне пригоден для охраны своей собственной.

Морис, капитан Фиванского легиона, долгое время пользовался любовью саксов. Как правило, они восхищались им не как пассивным мучеником, предпочтшим смерть обнажению меча за неправое дело, а скорее как

«Солдат Христа»; и в 961 году, стремясь придать своему любимому монастырю поистине небесную неприступность, Оттон приказал перенести туда мощи святого из их прежнего места упокоения, «ради спасения Саксонии».

Подобно тому, как сам император, долгое время служивший щитом своего королевства, теперь мог хмуро смотреть на Восток, зная, что все отшатнутся от него, так и святому Маврикию, воину Божьему, было поручено бесстрашно и непоколебимо стоять на страже у Эльбы, небесному хранителю Рейха . Неудивительно, что со временем даже Святое Копье стало считаться его, а его связь с Константином была совершенно забыта. Саксам Маврикий казался гораздо менее далёким, чем давно умерший римский император. В конце концов, всего два столетия назад их предки возлагали свою веру на подобное сверхъестественное существо и его копьё.

Видение войны, за которое саксы всё ещё цеплялись, как за дело, которое действительно могло быть благословлено небесами, сохранилось от того прошлого; но языческие короли прошлого никогда не достигали такого процветания благодаря Водену, какого Оттон достиг по благодати Христа. К моменту своей смерти 7 мая 973 года он был известен во всём христианском мире как король, «который правил своим

«Он с отеческой благосклонностью оказывал подданным помощь, освобождал их от врагов, побеждал надменных врагов силой оружия, покорял Италию, разрушал святилища языческих богов у соседних народов и повсюду устанавливал церкви и духовенство». Даже за пределами Рейха , в землях, всё ещё пропитанных язычеством, об Оттоне и его грозном боге, небесном императоре, столь ощутимо даровавшем саксам всё их величие, говорили с благоговением.

И с завистью. Правда, венеды, с угрюмой упрямостью озверевших, всё ещё отвергали веру своих завоевателей; но они становились всего лишь островком язычества, омываемым постоянно растущей волной обращений. К востоку от них, например, Меско, герцог варварского народа, известного как поляки, был официально крещён в 966 году. Вскоре после этого началось строительство его первой церкви, часовни, построенной внутри крепости Гнезно. Со временем он был настолько увлечён своей новой религией, что взял в жены саксонку, бывшую монахиню, ни много ни мало. Тем временем, в том же году, когда умер Оттон, к югу от венедских пограничий, в молодом герцогстве Богемия, было учреждено епископство, которым руководили священники, прошедшие обучение в Магдебурге. Даже в Венгрии, где разбитые на Лехе воинственные отряды годами зализывали раны и вопрошали богов, которые так безнадежно их подвели, миссионеры из Баварии собирали неисчислимый урожай душ. Это был поистине век чудес.

Короче говоря, христианский мир больше не находился в осаде. Восточно-Франкскому королевству больше не приходилось опасаться за свои границы. После правления Оттона Великого, спасшего и своё королевство, и Римскую империю от неминуемой гибели, конец света уже не казался столь неизбежным и неминуемым.

Каждый хочет править миром

Однако в Константинополе их терзали сомнения. Там, словно осенние листья, уносимые холодным ветром Босфора, тревога кружилась и носилась по улицам великого города. Бесчисленные доказательства надвигающейся угрозы

Потрясения в человеческих делах начали поражать почтенную империю.

Землетрясения и удары молнии, проливные дожди и устрашающие знамения, озаряющие небо; тем, кто следил за ними, казалось, что все это предвещает, «что ожидаемое Второе пришествие Спасителя и Бога близко, у самых врат».

Однако ещё более тревожными, чем все эти чудеса, были сообщения о том, что в Восточной Франкии вызывало лишь облегчение и радость: о разгроме языческих армий. Жители Константинополя так долго привыкали к поражениям и к унылому труду по предотвращению полного краха своей империи, что совершенно забыли свои древние побеждающие привычки. Правление основателя их города, который был владыкой христианского мира не только по названию, но и фактически, теперь казалось им неизмеримо далёким. Они стали считать памятники Константину и его преемникам, все величественные статуи и триумфальные арки, всё ещё украшавшие Новый Рим, хранилищами зловещих предзнаменований, глубоко чуждых им самим. В выветренных фризах этих трофеев, в сценах сражений, среди скованных пленников и императоров, скачущих во славе, они узнавали послания, завещанные им древними некромантами: пророчества, запечатленные в камне, предсказывающие конец света.

Теперь, когда пленные и сокровища снова шли по Константинополю, «в таком количестве, что напоминали полноводную реку», изумлённые горожане испытывали одновременно и страх, и гордость. Разве не близились дни легендарного последнего римского императора, которому было суждено править всем миром, с его все более широкими границами? Ученые мыслители, производя сложные расчёты, подтвердили, что его пришествие действительно отстоит всего на несколько десятилетий. А после него, после его смерти на Голгофе, наступит царствование Антихриста.

Неудивительно, что жители Константинополя с некоторым недоверием отнеслись к программе имперской экспансии, грозившей таким кульминационным моментом. Не помогало и то, что они были вынуждены платить налоги. Чем больше была армия и чем длительнее были военные кампании на дальних границах, тем выше были налоги. Неслучайно самый искусный из их императоров-воинов, метко прозванный Никифором, или «Победоносцем», был также и самым ненавистным. Закаленный в боях аскет с восточного фронта империи, способный пронзить копьём фронт бронированного противника и вывести его с другой стороны, и, как сообщалось, похожий на взъерошенную свинью, он демонстрировал власяницу, демонстрируя неприязнь к чувствам метрополии. Тот самый человек, который на границах

империю, занятую захватом «более ста городов и крепостей», он также, вернувшись в Константинополь, превратил свой дворец в военный лагерь, воздвигнув внушительные зубчатые стены, чтобы защитить себя от подданных, и укрывшись за ними. Однако эта предосторожность оказалась бесполезной, поскольку враги подстерегали его повсюду.

В 969 году его собственный племянник, амбициозный молодой офицер по имени Иоанн Цимисхий, возглавил заговор с целью захвата престола. Незадолго до Рождества он с отрядом убийц переправился через Босфор к месту, где стены дворца встречались с морем. Там, на верхнем балконе, они обнаружили корзину, спущенную в ожидании их прибытия. Позже люди говорили, что это сама императрица, восхищенная неиссякаемой склонностью Цимисхия к сексуальным утехам, предала мужа, совершив этот роковой поступок; ведь она была известна как порочная, так и ненасытная. Однако, какова бы ни была правда слуха, несомненно, что Цимисхий и его сообщники, пробравшись в личную часовню императора, обнаружили там свою жертву, завернутую в медвежью шкуру, тихонько похрапывающую на полу. Град ножей сделал свое дело.

Голова Никифора, отрубленная в знак восшествия Цимисхия на престол, была вывешена из окна дворца. Жители Константинополя, упиваясь радостным событием смены власти, приветствовали убийц и свержение величайшего завоевателя, который украшал трон их империи долгие три столетия.

На Западе, при саксонском дворе, известие о перевороте также было встречено с восторгом. Неудивительно, что Оттон и Никифор, оба несравненные воины, оба претенденты на титул императора, с негодованием отнеслись к претензиям друг друга. В 968 году вражда между двумя величайшими монархами христианского мира достигла критической точки: Оттон, пытаясь аннексировать Южную Италию, вторгся на территории, все еще управлявшиеся там из Константинополя; вскоре после этого, обнаружив, что его кампания зашла в тупик, и решив исправить положение демонстрацией совершенно поразительной храбрости, он отправил посла в столицу империи и потребовал принцессу для своего младшего сына и тезки, принца Оттона. Это был гамбит, который Никифор, что неудивительно, отверг с яростным презрительным фырканьем; Однако Цимисхий, опытный спортсмен, обожавший прыгать через лошадей, проявил большую готовность прыгнуть в темноту.

Молодой Оттон, возможно, был варваром, но он не был полностью

Бесполезная добыча. Людольф, мятежный наследный принц, умер ещё в 957 году –

оставив Отто единственным наследником отца. Кто бы ни вышел за него замуж, как рассчитал Цимисхий, скорее всего, в конечном итоге станет императрицей Запада. Заманчивая перспектива — даже по меркам Константинополя. Так вот, в 972 году юная девушка, возможно, двенадцати или тринадцати лет, украшенная тяжелыми одеждами подлинной византийской принцессы, отягощенными золотом и драгоценными камнями, и в сопровождении устрашающей свиты лакеев, сундуков с сокровищами и сменной одежды, была отправлена в Рим. Ее звали Феофано; и старший, и младший Отто были ослеплены зрелищем ее прибытия. Брачный контракт, начертанный на пергаменте, раскрашенном под пурпурный шелк, лицензировал самую пышную свадьбу в саксонской истории. Местом проведения был собор Святого Петра; церемонию провел сам Папа; Казалось, что союз Востока и Запада был достигнут, когда приземистый и рыжеволосый жених соединился со своей стройной невестой.

Лишь в жалобах нескольких брюзг, перешептывавшихся за спиной императора, прозвучала неловкая правда: Феофано была вовсе не дочерью Цимисхия, как поначалу внушили всем при саксонском дворе, а его племянницей. Некоторые даже предлагали вернуть её в Константинополь как испорченный товар. Оттон I отказался. Ему не потребовалось много времени, чтобы оценить жемчужину, обретённую в новой невестке.

К моменту своей смерти, всего через год после свадьбы сына, Феофано уже околдовывала Восточно-Франкским королевством своим звёздным величием. Её способности были настолько многогранны, что саксы даже не могли прийти к единому мнению о том, в чём именно они заключались. Одни восхваляли свою императрицу за скромность, «что, конечно, редкость для гречанки», другие – за прямо противоположное – красноречие, которое, по их мнению, легко могло смениться «наглой болтовнёй». Однако все были единодушны в её таланте заводить политические дружеские связи, столь необходимые в Рейхе , несмотря на его раздробленность и раздробленность. В одиночку Феофано вряд ли могла надеяться смягчить более грязные черты двора своего мужа, и все же ее присутствие рядом с Оттоном, элегантная, одетая в шелка и украшенная драгоценностями, служило постоянным напоминанием о совершенно ином стиле монархии: прикосновением в самом сердце Саксонии к невыразимому великолепию Нового Рима.