Но Отто не отчаялся. Напротив, как всегда в критические моменты, он продемонстрировал впечатляющий мастер-класс по превращению слабости в силу. Пренебрегши на мгновение вендской угрозой своему герцогству, он вместо этого двинулся в Баварию, где громко обвинил сына в сговоре с венграми. Обвинение, правдивое или нет, оказало немедленное и разрушительное воздействие на судьбу Людольфа. Когда венгры отступили из Рейха со своими обычными караванами награбленных сокровищ и спотыкающихся пленников, восстание против Отто захлебнулось. С переходом лета в осень сам Людольф был вынужден сдаться. С переходом зимы в весну последние оплоты восстания последовали за ним, покорившись своему законному герцогу. В апреле Регенсбург был наконец возвращен тяжело больному Генриху, и Бавария снова смогла объединиться.

И как раз вовремя. Тем летом 955 года, когда Восточная Саксония уже пылала, Оттон получил мрачные вести от умирающего брата. Венгры, переправившись через границу, вернулись в Рейх – причём в невиданном ранее количестве. Беспрецедентный масштаб сил вторжения, не говоря уже о наличии в их составе осадных машин, наводил на пугающую мысль: венгры, десятилетиями довольствовавшиеся лишь точечными набегами на Баварию, наконец-то решились на её полное завоевание. И всё же, как показало всё правление Оттона, опасность могла заключаться в возможности, а в самих амбициях его врагов – в их потенциальной гибели.

С тех пор, как венгры грабили христианский мир, они всегда радовались возможности опередить неповоротливые армии германцев; но теперь, наконец, казалось, их можно было склонить к открытому сражению. Известие о том, что война с венедами на границе Саксонии достигает беспрецедентного накала, непременно дошло бы до их вождей; и они явно рассчитали, что Оттон, если бы осмелился выступить против них, смог бы призвать под свои знамена лишь малую часть потенциальной живой силы Восточно-Франкского королевства. Так и оказалось.

Для отчаянной экспедиции в Баварию удалось выделить лишь небольшой отряд саксонских всадников. Были и другие герцогства, которые вообще не прислали контингентов. Среди тех князей, кто откликнулся на призыв Оттона, было много тех, кто ещё прошлым летом открыто восстал против него. И всё же, имея в своём свите около трёх тысяч воинов – швабов, франконцев, баварцев и саксов, – и гордо воздевая Святое Копьё, Оттон всё же отправился на войну; и 9 августа, продвигаясь на юг вдоль берега реки Лех, притока Дуная, он увидел на горизонте перед собой чёрный дым и учуял на ветру запах смерти.

В нескольких милях отсюда лежал город Аугсбург. Там, на полях перед его восточными воротами, гарнизон собора отчаянно пытался отразить нападение венгров, в то время как позади мужчины трудились, восстанавливая разрушающиеся валы, а женщины шли процессией, вознося слезные молитвы. То, что Всевышний услышал их, да ещё и в самый последний момент, когда осадные машины венгров ползли к стенам, подтвердилось для аугсбургцев, когда огромное языческое войско, прекратив наступление, внезапно расступилось и устремилось на север.

Известие о выступлении короля Восточной Франкии не побудило венгров, как это было бы раньше, развернуться и попытаться ускользнуть от него; напротив, убедившись, что Оттон действительно значительно уступает в численности, они приготовились уничтожить его. Сумерки уже сгущались над Лехом, когда они приблизились к крошечному королевскому войску. Остановившись на ночь у реки, они накормили лошадей, проверили тетивы и с нетерпением стали ждать рассвета.

Тем временем воины Оттона, проведя день в молитвах и посте, с не меньшей уверенностью ожидали утра. На восходе солнца они торжественно поклялись друг другу в верности и двинулись вдоль западного берега. Их тяжёлые кольчуги сверкали, знамена развевались, а боевые кони топтали влажную от росы траву. Оттон намеревался застать венгров врасплох; и всё же, как и много лет назад, во время войны с братом, именно он и его люди первыми попали в засаду. Враг, столь же смертоносно маневренный, как всегда, появился, казалось бы, из ниоткуда и обрушился на их арьергард; три из семи отрядов под командованием Оттона были разгромлены; лишь отчаянное сопротивление четвёртого, франконского, предотвратило сражение.

Конец сражения едва не наступил. Король, получивший благодаря доблести франков решающую передышку, лихорадочно выстроил остатки своего войска в подобие боевого порядка. Затем, перекрывая свист стрел, крики раненых и пронзительное «хиу-хиу» венгров, он крикнул своим людям, призывая их во имя Бога обнажить оружие.

«непобедимые мечи». «Ибо кто мы такие, чтобы покориться такому врагу? Мы, которые должны краснеть при одной мысли об этом! Мы, которые — владыки почти всей Европы!»

Итак, в переломный момент своего правления Оттон говорил не как саксонец, даже не как король Восточной Франкии, а как защитник всего христианского мира; и именно как христианин он теперь призывал своих последователей в бой. Развернув коня лицом к врагу, он потянулся за Святым Копьём; а затем, отвечая на резкие вопли венгров собственным гордым боевым кличем, он повёл в атаку. Позади и вокруг него, сотрясая поле Леха копытами своих могучих боевых коней, скакала его кавалерия, лорикати , железные люди: ударная сила убийц, давно выкованная для такого момента. Хотя их численность значительно сократилась даже по сравнению с войском, покинувшим лагерь на рассвете, в тот день не было никого, кто мог бы противостоять воинам Оттона. С грохотом закованная в стальную броню волна обрушилась на полчища врагов, рубя, пронзая и топча их; ибо против лорикати , оказавшихся в непосредственной близости, беззащитные венгры оказались беззащитны.

Резня была чудовищной; из тех, кто пытался бежать, многие утонули в водах Леха, другие были загнаны в деревни, где искали убежища, и сожжены заживо, а третьих преследовали, словно диких зверей. Именно это преследование побеждённых, даже в большей степени, чем сама битва на Лехе, стало для венгров настоящим бедствием; и Оттон, столь же суровый к своим врагам-язычникам, сколь великодушный к христианским мятежникам, закрепил свой триумф актом расчётливой жестокости. Вопреки всем обычаям и обычаям войны, он решил не выкупать венгерских князей, попавших к нему в руки. Вместо этого…

Последний подарок брату, лежащему на смертном одре, Оттон приказал отправить их в Регенсбург. Там, вздернутые на публичной виселице, военачальники, вознамерившиеся подчинить себе всю Баварию и далеко за её пределами, были оставлены корчиться и гнить.

Оттон, в то время как трупы его заклятых врагов обгладывали птицы-падальщики, уже направлялся на север, чтобы сразиться со Стойнефом, военачальником вендов, и вторым большим войском язычников. К тому времени, как он вернулся в Саксонию, сезон похода уже клонился к концу, среди «диких танцев и празднеств»; и только 16 октября он наконец ввёл Стойнефа в бой.

Однако, как и при Лехе, окончательный триумф Оттона был столь же жестоким, сколь и полным. Язычество, столь долго угрожавшее границам Рейха, подверглось вторичному обезглавливанию. Оттон, словно желая продемонстрировать это самым буквальным образом, приказал обезглавить всех своих военнопленных-вендов, а голову самого Стойнефа, павшего в битве, отпилили и водрузили на шест. Только по отношению к Вихману и Экберту, двум братьям-саксонцам, столь жестоко предавшим его, Оттон проявил своё привычное великодушие, позволив им вернуться из изгнания, в которое они бежали после поражения Стойнефа, и вернув им земли; но они были его соотечественниками – и христианами.

Милосердие, эта добродетель, присущая любому сеньору, не должно было растрачиваться попусту на бесплодной почве сердец язычников. Восточно-Франкское королевство слишком долго и кровопролитно страдало от венгров, чтобы её король мог теперь допустить какую-либо мысль о терпимости или компромиссе. С варварами, настолько бесчувственными в своей дикости, что осмеливались попирать законы Всевышнего, не могло быть никакого примирения: так свято верил Оттон. Уничтожая язычников, он делал это как поборник Бога. То, что это не было высокомерным самообманом с его стороны, стало неоспоримым после annus mirabilis 955 года. Впервые почти за столетие восточные бастионы христианского мира стояли в безопасности.

Новый марш, созданный по прямому приказу Оттона, должен был отныне служить защитой Рейха от дальнейших венгерских вторжений: «Восточное командование», как его называли, или «Остаррихи» — «Австрия». Со времён завоевания Саксонии не было подобной победы во имя Христа. Со времён Карла Великого не было столь могущественного христианского короля.

Неудивительно, что люди, последовавшие за Оттоном к Леху, после великой битвы приветствовали его как «императора»: латинский титул, исполненный зловещей двусмысленности. Когда-то, в сказочно далёком прошлом Рима, это слово использовалось для чествования победоносного полководца; но с течением веков оно приобрело и гораздо более роковое значение — «император». На Западе же обладатели этого титула давно уже теряли своё достоинство…

Пока к 924 году не осталось никого, кто мог бы на него претендовать. Для такого человека, как Оттон, такая вакансия не могла не представлять собой блестящую возможность.

Ещё в 951 году он перешёл Альпы, пытаясь добиться императорской коронации, пока кризис в Баварии не вынудил его отказаться от этой затеи. Даже четыре года спустя, когда не нашлось никого, кто мог бы справедливо оспорить его претензии, соперничество капризных римских князьков, столь же ограниченных в своих достижениях, какими славился Оттон, грозило сделать любую экспедицию в этот город донкихотством. Подобно голодным псам, выбрасывающим куски мяса, различные фракции, грызущиеся в Италии, обесценивали те самые призы, за которые боролись – а именно папство, эта высшая награда, стала казаться самой ничтожной из всех.

В 955 году, через пять месяцев после битвы при Лехе, разразился открытый скандал, который обнажил то, что давно было очевидно: подчинение Святого престола амбициям одного клана. Десятилетиями Феофилакты, самая могущественная семья Рима, обеспечивали избрание в Латеранский собор различных марионеток; теперь же они пошли ещё дальше и возвели на престол одного из своих.

Октавиан, всего годом ранее ставший предводителем ордена Феофилактов, вряд ли был человеком, созданным для папской карьеры. Известный, даже по меркам римской аристократии, своей распущенностью и тусовками, он почти не пытался скрыть свою скуку чем-либо, что отдавало духовностью. К тому же ему едва исполнилось шестнадцать. Даже смена имени на более подходящее апостольское «Иоанн» не могла заглушить сплетни, которые вскоре закружились вокруг юного Святого Отца*. Утверждалось, что он превратил целое крыло Латеранского собора в бордель; что, когда он не ослеплял и не кастрировал священников, он рукополагал их в своих охотничьих конюшнях; что он имел привычку, будучи пьяным, произносить тосты за Сатану.

Только один человек ранее сменил имя, взойдя на папский престол: Иоанн II, в 533 году. Однако по инициативе Октавиана эта практика стала все более распространенной, пока к началу XI века не стала нормой.

Папа, способный на подобные богохульства, вряд ли был бы сговорчив с простым земным королём. Спаситель христианского мира или нет, Оттон

и его имперские амбиции не нашли отклика у Иоанна XII.

Однако не потребовалось много времени, чтобы папский сорвиголова был сбит с толку собственными амбициями. Оттон, хорошо натренированный в искусстве оставлять своих противников падать ниц, терпеливо наблюдал из-за Альп, как Иоанн, доказавший свою недисциплинированность в области дипломатии, как и во всех других сферах, постоянно оскорблял своих соседей. К 960 году он обнаружил, что ему со всех сторон угрожают хищные князья. После неудачной попытки встретиться с ними в битве — еще один скандал в ряду всех остальных — он обнаружил, что у него не остается иного выбора, кроме как поступить так же, как до него Стефан II и Лев III: обратиться за защитой к северу. В конце того же года в Восточную Франкию было отправлено отчаянное посольство; и Оттон, не нуждаясь в дальнейших подбадриваниях, немедленно приступил к действиям. К следующему году он обеспечил себе Ломбардию и папское наследие для Иоанна; И в феврале 962 года, наконец прибыв в Рим, он потребовал свою цену. Папа, возложив императорскую диадему на голову Оттона, утвердил его в титуле, который воины впервые даровали ему семь лет назад, у реки Лех. Теперь всё было официально. На Западе снова правил император.

Но что именно, в эпоху, далекую от Карла Великого, не говоря уже о древних цезарях, означало быть императором? Иоанн, как и другие вожди римских кланов, жизнерадостно предположили, что этот титул окажется пустым звуком: оптимистичная идея, от которой Оттон поспешил их разубедить. Когда Иоанн, пытаясь воспользоваться своим положением, попытался, как обычно, создать проблемы, новый император поспешно созвал синод среди устрашающего великолепия собора Святого Петра и предъявил Папе обвинение по многочисленным обвинениям в моральной распущенности. Вскоре обвиняемого, чья вина была очевидна, осудили, низложили и заменили кандидатом, более подходящим Оттону; но Иоанн, сославшись на древний принцип, согласно которому никакая земная власть не может судить епископа Рима, отказался принять вердикт. Результатом стало возмутительное событие: два соперничающих папы. Даже смерть Иоанна год спустя от инсульта, последовавшего за чрезмерно напряжённой борьбой с замужней женщиной, не облегчила страдания Святого Престола. Оттон, не оставляя ни у кого сомнений относительно того, в чём он видит свои прерогативы, продолжал свою политику подавления любых намёков на папскую независимость. Один папа, Бенедикт V, только за грех избрания без императорского одобрения, был торжественно обломан о голову своим посохом, прежде чем был пожизненно сослан в Гамбург; его преемник, Иоанн XIII, возвёл на престол и сохранил его.

Находясь у власти под остриём меча Оттона, он с неудивительной раболепной покорностью исполнял все приказы своего господина. Конечно, это было унижением для папства, но оно же прекрасно отозвалось и без того блистательным авторитетом императора.