«соединяя царство смертных с царством небес». Саксы, чьи предки, в своей вульгарной доверчивости, воображали, будто Один покоряет мир копьём, теперь могли с изумлением созерцать подлинно потрясающую землю реликвию. Ведь такое оружие в руках великого короля, несомненно, сделало бы его таким же непобедимым, каким был Константин: «уверенным в победе над всеми врагами, видимыми и невидимыми, уверенным в вечном триумфе». Так и оказалось для Генриха.

Но теперь он был мертв, и народы Рейха, затаив дыхание, ждали, чтобы оценить своего нового короля. Конечно, Оттон не мог питать никаких иллюзий относительно всей тяжести бремени, возложенного на его юные плечи: ведь при его коронации это стало явным для всего христианского мира. «Прогони врагов Христа», – наставлял его архиепископ Майнца грозным тоном, вручая ему меч. «Установи прочный мир для христиан повсюду». И все же, если доверие, оказанное новому королю, было внушающим благоговение, то столь же благоговением были и обряды, объявлявшие его достойным этого доверия. В отличие от отца, Оттон не испытывал угрызений совести, будучи помазанным святым маслом, и, что совершенно очевидно, претендовал на мантию Карла Великого. Церемония прошла в столице великого императора, Ахене, и саксонский король даже позаботился, в качестве особого случая, облачиться в характерную облегающую тунику франков. Герцогам и вельможам, стоявшим перед королевской часовней и взиравшим на Оттона, во всем великолепии восседавшего на троне Карла Великого, едва ли можно было донести эту мысль более убедительно: традиционное представление о королевской власти как о чем-то исключительно возвышенном, даже священном, вернулось.

Восторг от этого среди закаленных в боях магнатов, привыкших к более коллегиальному стилю Генриха, был, что неудивительно, далеко не всеобщим. В то время как Оттон, стремясь отпраздновать свою коронацию в уже традиционном саксонском стиле, направился на восток через Эльбу, чтобы добиться дани и покорности от

Венды, так что негодование уже нарастало среди великих князей Рейха . Особенно угрожающими были настроения во Франконии, где престарелый герцог Эберхард имел все основания обижаться на своеволие Оттона: ведь именно он в 919 году много сделал для того, чтобы обеспечить трон Людольфингам. Однако даже чувство бесправия Эберхарда было ничто по сравнению с чувством злейшего врага Оттона и самого злостного соперника из всех: Генриха, его младшего брата. Эти двое боролись за власть с самого детства; и Генрих, которому по завещанию отца было отказано в королевском статусе, отреагировал на своё отстранение с предсказуемой яростью.

Действительно, он стал настолько жестоким, что Оттон, чтобы не рисковать срывом своей коронации, приказал заключить своего брата в тюрьму на время церемонии.

Однако в целом, сколь бы откровенным ни было негодование Генриха, новый король проявил поразительное нежелание наказывать его. Вместо этого – словно из чувства вины, что оно может быть даже оправданным – он изо всех сил старался его умиротворить.

Всего через несколько месяцев после коронации Оттон устроил брак Генриха с самой завидной наследницей королевства: Юдит, дочерью герцога Баварского. Это должно было даровать его беспокойному брату редкое достоинство, ведь Бавария, несмотря на опустошения, причинённые ей венграми, была герцогством, наделённым ресурсами почти королевского масштаба. Действительно, из всех княжеств Востока только сама Саксония могла предложить больше амбициозному правителю. Авантюра Оттона, предоставившая брату возможность обосноваться там, была, таким образом, весьма рискованной и, по-видимому, обреченной на провал. Генрих, решительно не смягчившись, продолжал дышать мятежом. Его новые родственники, имевшие собственные причины негодовать на властный стиль правления Оттона, были более чем рады поддержать молодого претендента в его заговоре.

От Альп до Северного моря вся Восточная Франкия была охвачена восстанием.

Однако сам Оттон, несмотря на все сомнения, которые мешали ему в обращении с братом, в отношениях с другими магнатами королевства оставался

Великолепно самоуверенный. Вместо того чтобы пытаться утихомирить неповиновение, он предпочитал подавлять его: не жестокими пытками или жестокими казнями тех, кто осмеливался бросить ему вызов, а не менее эффективным способом – насмешками. Когда герцог Эберхард, преследуемый враждой с одним из своих вассалов, осмелился разрушить крепость, расположенную на саксонской территории, Оттон отреагировал незамедлительно. Сначала разгромив франков на поле битвы, он затем вызвал почтенного герцога и его приближенных в Магдебург, где им пришлось стать участниками грандиозного ритуала позора. Под громкие насмешки всего города процессия боевых коней была приведена к Хофу и с пышной церемонией представлена королю: подобающее – и чрезвычайно дорогостоящее – выражение герцогского покаяния. И хотя цокот копыт, разносившийся по Магдебургу, наверняка был унизителен для герцога, последовавшее за ним лай гончих было ещё хуже. Вид этих извивающихся и пускающих слюни животных на руках его покрасневших приспешников стал бы для Эберхарда последним унижением. Для франкского дворянина не было большего позора, чем оказаться на виду у всех с собакой на руках.

Конечно, преднамеренное унижение герцога накануне возможного восстания по всему Рейху могло показаться не самой разумной политикой. Однако Отто знал, что делает. Быть человеком чести, силы и великодушия; быть центром внимания глазеющих толп; быть окутанным восхищенными разговорами как герой, поистине достойный своего ранга – вот в чем в Восточной Франконии заключалась сама суть власти. Хотя обязанности правителя были обременительны, даже они не были столь насущными, как необходимость всегда быть на виду. Поэтому Отто, сознавая необходимость не только вести себя, но и выглядеть как король, довел до совершенства устрашающий трюк – бросать взгляды, которые, как говорили, сверкали, словно молнии. Он также старался подчеркнуть свою главную физическую силу: ведь даже по саксонским меркам он был весьма пышноволос. Он не только отрастил бороду, но и при каждом удобном случае демонстрировал «лохматую львиную гриву», украшавшую его грудь. Неутомимый, изо дня в день, от остановки к остановке, Оттон радовал подданных своим величественным шествием. Зрелище, которое он устроил в Магдебурге, – король, восседающий на троне во всем великолепии, вершит правосудие, будучи полностью уверенным в своей власти и физической силе, – он не уставал повторять. У великого короля, каким стремился стать Оттон, не было иного выбора, кроме как выставлять себя напоказ.

Правда, были и такие, среди которых выделялся Эберхард и его брат Генрих, кто стремился разоблачить его обман. В 938 году они и их сторонники наконец подняли открытое восстание. Однако Оттон вновь доказал свою способность обратить кризис себе на пользу. В 939 году, после года отчаянной борьбы, он нанёс врагам сокрушительное поражение на берегах Рейна, при Андернахе. Двое мятежных герцогов остались лежать на поле боя, и одним из них был Эберхард. Оттон, вынужденный назначить своего преемника, хладнокровно выдвинул свою кандидатуру. С этого момента Франкония должна была служить ему, как и Саксония, опорой личной власти. Его хвастливые претензии на величие, столь необходимые для его королевской власти, теперь могли быть воздвигнуты на несокрушимом фундаменте земель и богатств. Те, кто осмеливался подвергать сомнению его престиж, лишь придали ему ещё более ослепительный блеск. Как во время своих мирных странствий, так и среди резни и хаоса войны Отто никогда не упускал возможности прославить свое имя.

Воистину, его талант к показному искусству был таков, что даже явная ошибка не могла надолго вывести его из равновесия. Застряв в ходе одной из кампаний на противоположном берегу Рейна, он едва вспотел. Вместо этого, приказав вонзить Святое Копье на берегу реки, он упал на колени и начал молиться перед ним с пламенным и показным рвением. Его войска, вдохновлённые этим поучительным зрелищем, должным образом одержали ошеломительную победу.

Воин-король и талисман, омытые святой кровью Христа: вместе они доказали свою непобедимость.

Тем временем Генрих, этот капризный бунтарь, восставший против власти брата, был вынужден лелеять не только уязвлённую гордость, но и руку, которую молния едва не отрубила напрочь. Только тяжёлые доспехи — теперь, как никогда прежде, самый надёжный знак звания в Восточной Франции — спасли его от необратимого изуродования.

Измученный как физически, так и морально, он оказался достаточно сломлен окончательным крахом восстания, чтобы искать соглашения со своим братом, и Оттон, с его обычным властным великодушием, был готов предоставить его.

«Будь львом в битве, но ягнёнком в мщении!» – так советовал мудрец, и, кроме того, дни братоубийственных амбиций Генриха, казалось, наконец-то сочтены. В 947 году королевским указом он был провозглашён новым герцогом Баварии – и на этот раз ставка Оттона оказалась удачной. Генрих, хотя

такой же беспокойный и воинственный, как всегда, теперь имел в виду новых противников и новые горизонты.

Ибо едва вступив во владение герцогством, он повёл своих последователей в выжженную и опасную ничейную землю, которая обозначала восточную границу Баварии, а за ней лежала Венгерская равнина – рассадник язычников-кровопийц. Подобное предприятие было настолько загружено, что даже Генриху было не занимать дел: никто прежде не осмеливался вступать в схватку с венграми в их собственном логове. И всё же, хотя бои были предсказуемо беспощадными и ожесточёнными, новый герцог Баварии, как показали дальнейшие события, не был безрассудным поступком: в 950 году ему удалось нанести венгерским военачальникам неслыханное унижение. Как они всегда расправлялись с Рейхом , так и теперь он расправился с ними: прорвался в их глубинку, похитил женщин и детей, отнял у них золото. Баварцы не могли приветствовать такой триумф с полным энтузиазмом, ибо понимали, что действия их герцога, по сути, были камнем в осиное гнездо. Венгры, привыкшие безнаказанно грабить своих жертв, вряд ли были теми, кто теперь подставит щеку. Полномасштабное наступление на королевство восточных франков не заставило себя долго ждать. Час расплаты наконец приближался.

И Оттону, как величайшему королю христианского мира, предстояло пройти это страшное испытание. Прошло почти два столетия с тех пор, как саксы, являвшиеся предметом смешанного разочарования и самодовольства Карла Великого, были приведены ко Христу под остриём его дымящегося меча; и всё ещё саксонская аристократия считала само собой разумеющимся, что война может быть высшим долгом христианина. Правда, в годы, последовавшие за обращением Саксонии, многочисленные церковнослужители неустанно пытались бороться с этим предубеждением – не только иностранные миссионеры, но и местные учёные, те, кто действительно изучал Евангелия и размышлял над их тревожными, мирными учениями. Большинству саксов это не могло не показаться странным, и тем не менее предпринимались героические попытки их распространения. Один поэт-монах, ещё в самые ранние дни саксонского христианства, зашёл так далеко, что вложил слова прямо в уста Спасителя: «Если бы я хотел сражаться, то я бы дал знать об этом великому и могущественному Богу, чтобы Он послал мне столько ангелов, мудрых в военном деле, что ни один человек не смог бы устоять против силы их оружия». Так, согласно представлениям, Христос сказал Петру,

В момент Его ареста. «Мы должны снести всё, что ни причинят нам враги». Весть, которая, казалось бы, была весьма уместна для первых слушателей, всё ещё кровоточащих от ран франкского завоевания. Но для народа, каким впоследствии стали саксы, благословлённые Провидением? Это было совсем другое дело. Когда-то, правда, им пришлось проглотить желчь поражения, смириться и преклонить шеи перед победителями, но они не были навеки оставлены ниц во прахе. Рука Божья, проявившаяся через неопровержимое доказательство всех дарованных им великих побед, вернула саксам их былую славу и умножила её стократно. И теперь на франкском троне восседал владыка саксонской крови, охраняемый своими воинами, словно «ангелами, мудрыми в ратном деле», – и противостояли им орды неистового язычества. В конце концов, кто же доверил Оттону оборону Восточно-Франкского королевства, наделил его воинским величием и вручил ему Святое Копьё, если не Сам Всевышний? В такой момент едва ли можно было положиться на монастырскую добродетель ради спасения христианского мира.

В 934 году от Рождества Христова , и наконец разразилась буря. Венгры выбрали удачный момент. Вражда между членами клана Людольфингов, сдерживаемая после подавления восстания Генриха, недавно вновь вспыхнула. Однако главным зачинщиком восстания против Оттона на этот раз был не его брат, а Людольф, его старший сын, – и восстание было направлено как против герцога Баварского, так и против короля. Людольф, обиженный на старших и столь же нетерпеливый к власти, как и его дядя, заручился поддержкой союзников вплоть до Италии и с их помощью сумел захватить Кегенсбург, где находились дворец и сокровищница Генриха, и потряс всю Баварию. Сам Генрих, униженный и быстро теряющий самообладание, обнаружил, что не в силах исправить ситуацию.

В то же время на границах самой Саксонии, где железная власть Оттона принесла его подданным некоторый мир, венеды демонстрировали тревожный всплеск энтузиазма в отношении своих традиционных развлечений: резни гарнизонов, похищения женщин, поджога Эльбы.

Подобные грабежи, которые Оттон надеялся искоренить навсегда, говорили осажденной Восточной Франкии об опасности, еще более угрожающей, чем, казалось бы, безграничная способность варварства к возобновлению; ибо предводитель вендов, военачальник с кровавой репутацией по имени Стойнеф, завербовал

В качестве его помощников были назначены два саксонских ренегата. Вихман и Экберт были братьями: видными дворянами, потомками королевского рода, людьми, которым по праву следовало сражаться на стороне своего господина. Тьма, казалось, могла окутать души как христиан, так и язычников. Зло могло возникнуть как изнутри, так и извне, в королевстве помазанного короля.