Мой отец не мог принять известия о неизлечимой болезни жены. Он был врачом и привык думать, что стоит на страже здоровья нашей семьи.

Оказалось, мама страдает редким наследственным заболеванием, лечения которому нет. Можно лишь облегчить симптомы, пока протекает дегенерация нервной системы и внутренних органов. Можно замедлить угасание, но, к сожалению, оно неизбежно.

Отец об этом и слышать не хотел. Он решил стать первым, кто найдёт способ вылечить эту загадочную болезнь.

Две комнаты в нашем доме были перестроены под больничную палату и медицинскую лабораторию. Специальная кровать, операционный стол, дорогое оборудование. Всё, чтобы ухаживать за любимой женой.

Отношения моих родителей стали напоминать общение врача и пациента. Разговоры за столом сводились к обсуждению научных статей на медицинские темы. Они всё время говорили о лекарствах и методах лечения.

Я тоже когда-то верил, что мама поправится. На меня распространялась сила оптимизма отца. Несмотря на диагноз, мама долгое время выглядела вполне здоровой. Занималась готовкой и прочими домашними делами. Лишь иногда страдала от слабости. Но бессимптомный период закончился три года спустя. Ухудшения стали очевидны.

Мать похудела, кожа стала жёлтой, как банановая кожура. Она всё реже вставала, а её пальцы постоянно дрожали.

Отец сидел в лаборатории ночами, посещал курсы, чтобы знать о последних достижениях в медицине. В наш дом приходили лучшие врачи, каких он знал.

Его коллеги первыми заметили, что за его одержимостью вылечить супругу скрывается нежелание принимать реальность – болезнь неизлечима и, несмотря на все усилия, протекает предсказуемо. Происходит активное поражение печени и почек.

У мамы появились двигательные расстройства: кисти рук скрутились, движения были дёрганными и неестественными. Волосы, кожа и даже её голубые глаза поменяли свой цвет, став коричнево-зелёными.

Я поверил, что папа её вылечит, и теперь чувствовал себя обманутым. Примириться с тем, что мама умирает, стоило больших усилий. Обстоятельства вынуждали признать: от этого не уйти!

Казалось, она тоже готова к неизбежному. Только отец ничего не хотел слышать о смерти. Любой разговор о смирении он называл «пораженческими настроениями», которым не место в нашем доме.

Настал день, когда его дорогая жена больше не могла подняться с кровати. Теперь она лежала в комнате-палате под капельницей.

Сидя рядом, я просил маму попытаться убедить отца перестать мучить её бесконечными процедурами. А она отвечала: «Пусть делает. Так ему спокойнее».

Даже умирая, мама заботилась о чужом спокойствии.

Чем хуже становилось её состояние, тем сильнее отец сходил с ума. Его одержимость борьбой с болезнью перешла все мыслимые границы. Современная медицина не давала ему желаемых ответов, а потому он разочаровался в науке.

Постепенно в нашем доме накопились старинные рукописные книги на неизвестных мне языках. Отец изучал их до поздней ночи. Переводил, выписывал что-то… Лаборатория заполнялась всевозможными стеклянными сосудами, в которых плавало что-то странное, похожее на органы и эмбрионы чудных существ.

От вопроса: «Что это за штуки?», отец отмахивался и говорил, что это его личное дело. А когда я высказывал сомнения в его новом подходе, он сказал, что дополняет свои знания и опыт, изучая древние методы.

В доме стоял ужасный едкий запах. Я боялся, что папа может причинить боль и без того страдающей матери. Она уже ослепла и перестала говорить, но по-прежнему подвергалась ежедневным процедурам.

Отец перестал впускать меня в палату. Запирался там и проводил с мамой целые дни.

По совести говоря, я начал желать ей скорейшей смерти. Сколько можно растягивать мучения лишь ради поддержания жизни в её слабом теле? Фактически мама больше не жила, а лишь существовала в закрытой комнате. Не говорила, а только стонала.

Однажды звуки в палате стихли, и я думал, что это наконец случилось. Однако папа вышел оттуда с другими вестями. Он обнял меня, прижался мокрой щекой к плечу и сказал:

– Свершилось! Мама идёт на поправку! Я вылечу её. Теперь знаю, что вылечу.

Я не мог в это поверить и потребовал пустить меня к ней. Отец и не думал останавливать. Мама выглядела ужасно. Её кожа позеленела, и всё тело покрылось синими жилками, будто кровь не циркулировала. Но она не лежала, а сидела на кровати, держала голову ровно, и её руки не дрожали.

Я заметил край шва на шее матери, который прятался под больничной сорочкой. Отец провёл какую-то операцию и теперь она могла двигаться.

– Мама, ты как? – спросил я.

Отец опустил руки на мои плечи:

– Не торопись. Пока она не может разговаривать. Но это временно. Скоро мама полностью восстановится.

Я не поверил. Осточертели его пустые обещания!

Мне не хотелось, чтобы она сидела в потёмках, и я отдёрнул шторы. Утренние лучи щедро озарили комнату.

Моя несчастная мать показала, что способна видеть. Сначала она щурилась и беспомощно моргала, а потом отодвинулась подальше от солнца.

Отец подбежал и снова задёрнул шторы:

– Не надо! Она ещё слаба. Свет может навредить ей.

Сколько бы я не сомневался в эффективности новых способов – они работали. К следующему вечеру мама начала ходить.

Это казалось настоящим чудом. Я давно не видел её на ногах. Отец сопровождал её по коридору, держа под руку. Её вид не стал лучше. Всё такая же зелёная кожа с синими прожилками.

Когда я проходил мимо, глаза мамы сосредоточились на моём лице. Зрачки сузились. Похоже, к ней полностью вернулось зрение. Но пока она выглядела совершенно безумной и вряд ли осознавала происходящее вокруг.

– Скоро это пройдёт, и мы вернёмся к нормальной жизни, – уверенно заявлял отец.

Шли недели, а мама, как и раньше, напоминала ходячий труп. Отец делал ей какие-то инъекции и наблюдал.

В доме по-прежнему висел ужасный смрад, как на скотобойне. Запах крови, телесных выделений и лежалого мяса. Со временем я привык к этой вони и почти перестал замечать.

К маме, я чувствовал жалость и сострадание. И не боялся её до той ночи, пока она оказалась на пороге моей комнаты.

Меня разбудил резкий стук: это ручка двери ударилась о стену. Мама стояла на мысках, словно парила над полом. Её руки тянулись вперёд, а пальцы делали хватательные движения.

В ней не осталось слабости, теперь она всегда была напряжена и неутомима.

– Мам, это моя комната! – сказал я, подумав, что её занесло сюда по ошибке.

Она показалась мне чужим человеком. И человеком ли? Женщина простонала, как гудящая труба и пронеслась на мысках к кровати. Смотрела на меня сверху хищными глазами.

Я продавил спиной матрас, крепко сжал и натянул на шею одеяло. Никогда в жизни эта женщина не вызывала во мне столько страха.

Мама медленно потянулась вниз, и я вскрикнул на весь дом. Как ребёнок застучал ногами по кровати. Напряжённые руки мелькнули надо мной и промахнулись. Она всего лишь склонилась к полу и подобрала с ковра раскиданные штаны, футболку и носки.

В комнату вбежал отец и включил свет. Мама ушла в коридор, прижимая к себе кучу моей одежды.

– Почему ты кричал? – спросил папа, словно ничего странного не произошло.

– Она меня напугала и унесла мою одежду! – ответил я.

– Вика занимается стиркой, – объяснил отец. – Разве это не здорово? Я приучаю её к простым делам. Так она быстрее вернётся в норму.

Он никогда не рассказывал, что именно с ней сделал. Мама была почти не активна днём и оживлялась только под вечер. Она ходила по дому, подбирала брошенную или случайно оставленную одежду и несла в подвал, где стояла стиральная машина.

Будучи лишённой здравого рассудка, она каким-то образом справлялась с этой работой. Загружала бельё в барабан, отмеряла нужное количество геля для стирки и устанавливала нужную программу.

Потом доставала, встряхивала и развешивала одежду на сушилку. И это при том, что в ней не было признаков живого сознания. Папа сделал из неё послушную куклу, но хотел видеть в ней любимую жену и мать своего ребёнка.

За исключением однообразного занятия стиркой, она не вела себя, как человек. Наоборот, в ней всё чаще проявлялись звериные черты. Однажды я увидел, как мама поднималась из подвала – неслась по лестнице на четвереньках.

Отец поймал её, поставил на ноги и отчитал с нарочитой строгостью, словно он занимался дрессировкой собаки.

Я перестал узнавать эту женщину. Она стала чем-то другим. Когда папа не контролировал её, сидела на подоконниках, как дикая кошка. Иногда скидывала с себя одежду, и я видел шов вдоль всего тела.

Как-то раз меня посетила жуткая мысль: «КОГО мой отец в неё зашил?».

Ведь это выглядело так: кто-то сидит внутри измученного тела моей мамы и управляет им.

Папа хотел, чтобы она привыкала к обычной жизни, но всё это выглядело, как попытки играть в семью. Он приготовил к ужину её любимое блюдо – пасту болоньезе. По сути, это единственная стряпня, которая ему удавалось.

Отец усадил маму за стол и позвал меня. Он воодушевлённо вспоминал первый ужин с любимой женщиной, когда она впервые не отказала прийти к нему домой.

– Тогда я приготовил пасту… помнишь, дорогая? – мечтательно говорил отец.

«Его дорогая» молчала. Теперь она выглядела ещё хуже. Зелёная кожа покрывалась странными тёмными пятнами. На лицо женщины села муха и проползла по нижнему веку, но она этого не почувствовала.

Будто пытаясь нам подражать, мама зачерпнула вилкой лапшу и положила в рот, но всё вывалилось обратно в тарелку.

У меня окончательно пропал аппетит. Я устал терпеть, что отец упрямо не замечает кошмарного абсурда, которым стала наша жизнь.

– Это ведь не мама, правда? – спросил я, не стесняясь тыкать в неё пальцем.

Она больше не казалась мне человеческим существом. Ходячая кукла, упыриха, кто угодно, только не моя мать.

– Как у тебя язык поворачивается говорить такое?! – взорвался отец.

Я тоже начал кричать:

– Посмотри на неё! Она больше не человек.

Папа глубоко вздохнул, успокоился и сказал:

– Не при маме. Давай выйдем!

Существо за столом было равнодушно к нашему тону общения и вряд ли вообще понимало смысл наших слов, но всё же я согласился пойти в коридор.

– Знаю, сынок, её поведение странное, но немногим удавалось побывать на том свете и вернуться обратно, – шептал отец. – Дай ей время прийти в себя.

– Побывать ГДЕ? – я думал, мне послышалось. – На том свете? О чём ты?

На лице папы заиграла нервная улыбка:

– Сын, мы свидетели настоящего чуда, неизвестного науке. Твоя мама умерла у меня на руках. Это была не клиническая, а истинная смерть. Как я ранее считал, необратимое состояние. В таких случаях врачи разводят руками и говорят: «Мы сделали всё, что могли». А мне удалось воскресить её спустя несколько часов после остановки сердца! Не спрашивай как. Я и сам ещё до конца не разобрался. Но ты видишь сам: она жива… Вернуться с того света – травмирующее событие для психики, согласен? Она станет прежней, когда пройдёт реабилитацию.

Снова эти обещания! Отец сам не знал, что сотворил, и пытался убедить меня в правильности своего поступка.

Я был в ужасе. Он понуждал несчастную супругу к жизни. Не дал ей спокойно умереть, достал её из иного мира, лишь бы оставалась рядом. Сумасшедший…

Меня так и порывало убежать из дома. Казалось, этот кошмарный сюр не закончится никогда. Но я переоценил терпение моего отца. Кто бы мог подумать, что и у его одержимости есть границы.

Он пытался научить маму чему-то ещё, кроме стирки. Хотел, чтобы она произнесла хотя бы пару слов, подала любой знак, похожий на разумное поведение. Всё это не имело смысла.

В отце копилось раздражение и вырывалось наружу короткими вспышками гнева. Никогда раньше такого не было. Похоже, и он перестал видеть в этой женщине свою жену. Теперь ему ничего не стоило назвать её «тупой скотиной» и «бесполезной тварью».

От папы всё чаще несло алкоголем, и я старался держаться от него подальше – поселился в маленькой комнате на втором этаже.

И вот однажды за матерной тирадой отца последовали звуки борьбы. Что-то гремело и падало, пока я бежал на первый этаж. Но потом резко стихло.

Мама шла по коридору, направляясь в подвал. Опять понесла что-то на стирку.

Я бегал по комнатам, искал отца и не мог найти. Он не откликался на мой голос.

В какой же он комнате? И зачем наш дом такой огромный и тёмный?..

Я наступил на что-то густое. Носок пропитался влагой. Бегая по первому этажу, я и не заметил, что весь пол в кровавых пятнах. Дорожка из капель тянулась к лестнице вниз.

Легко было догадаться – это кровь отца. Вряд ли у мамы она такая же свежая и тёплая.

Странно, что моей реакцией стало удивление, а не ужас. Из-за постоянного напряжения я привык бояться. Это стало фоновым чувством.

В подвале гудел мотор и плескалась вода в барабане. Я представил кучу запятнанной одежды, которой срочно понадобилась стирка…

Не знаю, почему я не побоялся спуститься туда. Не чувствовал угрозы, пока не увидел, что там творилось.

Мама сидела на стиральной машинке в хищной позе. Пальцы скрючились, будто когти, а глаза сверкали яростью.

Под ней шипела и булькала вода, какой-то тяжёлый предмет перекатывался и ударялся о стенки барабана. Что-то скрипнуло по дверце и стёрло кровавую пену. Теперь я разглядел: там вращалась оторванная голова отца.