«Кто садовник? Я грибник» — строчка из стихотворения Михаила Айзенберга (отличительное свойство лучших стихов: их всегда бормочешь, вспоминая кстати и некстати). Грибник — это я, и садовник тоже. Но садоводство — увлечение недавнее, с тех пор как началась пандемия. В детстве была съемная дача в Кратове, хозяйка Марья Георгиевна, ее флоксы и огород, в прополке которого принимал участие и я, не по собственной воле, конечно. Помню, как ненавидел все это. Но навык все-таки приобрел, и теперь делаю с радостью то, что некогда вызывало детский протест: окучивание, прополка. Выращиваю огурцы, помидоры, фасоль, кабачки, баклажаны. «Есть горожанин на природе. / Он взял неделю за свой счет. / И пастерначит в огороде, / И умиротворенья ждет» — это уже из Гандлевского.

Дедушка всегда мечтал обзавестись собственной дачей и в конце концов, не то в 1987‑м, не то в 1988‑м, выбил нам участок через министерство. Весенним воскресным утром мы с ним вдвоем отправились осматривать наши новообретенные шесть соток и, увязая в топкой грязи (напоминание о знаменитой бричевской распутице), посадили там куст черной смородины. С этой смородины должен был начаться наш сад, реинкарнация потерянных райских садов дедушкиного румынского детства. Родовое имение Витисов. Но вечером того же дня на семейном совете было решено отказаться от участка. Строить дачу — проект затратный и долгосрочный, а родители уже подумывали об отъезде; к тому же мама с папой на тот момент были «не по садово-огородной части». Уже потом, когда дедушка умер, бабушка говорила, что отказ от дачи стал для него последней каплей. Расставшись с Ковровом, где провел полжизни, он переехал в чужую Москву, обменял свою ковровскую трехкомнатную квартиру на однокомнатную в Марьине, с вонючим дымом Капотни в придачу. Все, чтобы быть поближе к нам. Теперь же мы собрались уезжать в Америку (он, чтобы мы понимали, заявляет сразу: никуда не поедет, наездился уже за свою жизнь), а в довершение ко всему лишили его последней отдушины — возможности вернуться на старости лет в пасторальное детство, возделывать свой сад на пару с внуком. «Но мы не знали, правда, мы не знали» (тоже из Айзенберга).

Что стало с тем одиноким саженцем, принялся ли? Прошло тридцать пять лет, и теперь у меня есть свой загородный дом с участком; прошлой весной я посадил там кусты смородины. Но то ли почва не та, то ли не так ухаживаю за своими посадками… Кусты растут плохо, ягод в этом году было мало, а те, что были, все до единой склевали птицы. Так что садовод из меня тот еще.

Другое дело — собирательство, грибы-ягоды: это любил всегда. Унаследовал от бабушки с дедушкой. Еще одно детское воспоминание: ковровская турбаза, где собирали ведрами белые, подберезовики, грузди. Мне было два года, взрослые говорили, что я собирал лучше всех, так как был с грибами практически одного роста. Самым заядлым грибником в семье был дядя Витя Тумаркин, компьютерный технолог и текстолог в одном лице, исследователь творчества Давида Самойлова, «дезиковед», как он сам себя называл. Про Самойлова не скажу, а вот стихи Льва Лосева — «…Туда, где дождь, надсадный и наждачный, / В ту даль, где до скончания веков / Запачканный, продрогший поезд дачный / Куда-то тащит сонных грибников» — это о нас. Ранние вставания, выезд ни свет ни заря, чуть ли не в полпятого утра, чтобы оказаться в лесу раньше всех. Опоздаешь, пиши пропало — все до тебя обобрали, энтузиастов много.

В Америке такой проблемы нет. В нашем пролеске за домом собираю только я, crazy Russian, уже известный на работе и в округе этой своей причудой. «Уж не галлюциногены ли он ищет?» И я сразу, с наскоку предупреждаю возможные вопросы: нет, вы не думайте, я ценю грибы исключительно за их кулинарные качества, а не как способ расширения сознания, я вообще не по этому делу, просто я из России, там собирание грибов — это нормально, как здесь — рыбалка (которую я тоже люблю, но не очень умею), это national sport, есть куда более заядлые, чем я… Выслушав эту тираду, мой визави утверждается во мнении, что я безумец и наверняка вот сейчас «на грибах», полный неадекват. Он вежливо и опасливо соглашается, как соглашаются с бредом ненормального, и отпускает меня подобру-поздорову — беспрепятственно собирать грибы. Есть нечто терапевтически-медитативное в том, чтобы вечером на кухне часами стягивать кожицу с маслят, гриб за грибом. Вот, что примиряет с действительностью. Перед тобой два тазика, в одном — уже очищенные, в другом еще нет; между ними — газета, на которую стряхиваются очистки. Все остальное временно отходит на задний план. И тут же, как во всем, что связано со сменой сезонов, обязательное напоминание о скоротечности: выходишь в лес, где вчера грибов было видимо-невидимо, а сегодня — раз, и нет ничего. Ни лисичек, ни опят, ни млечников, ни белых, ни гигантских дождевиков. Разве что последние ведьмины круги рядовок (по-английски их почему-то называют knights), скоро их тоже не будет. Вот и еще один год прошел.

Помню свой первый самостоятельный поход за грибами: тот же хвойный лес ковровской турбазы, дождливое августовское утро. Бурча под нос странный неологизм «грибзюзькампания», я кладу в лукошко чернушки, свинушки, сыроежки, несколько подберезовиков. Дедушка зашел немного вперед и ждет меня, не поспевающего за ним. Стоит на опушке, сам, как грибная ножка под шляпкой зонта. Смотрит, как я бегу к нему, отклячив попу. Потом — дверь с глухой дерматиновой обивкой, нам открывает бабушка, я протягиваю ей лукошко. «Видишь, какой у нас добытчик!» Другие воспоминания — более смутные, так что уже непонятно, действительно ли они мои или восприняты из родительских рассказов, унаследованы от мамы. Мама в Коврове родилась и выросла. И теперь ее обрывочные воспоминания — мои. Немногочисленные кадры, такие же случайные и яркие, как мои собственные ранние воспоминания; уже неотличимые от них. Как росла в доме по адресу Союзная ул., 9. Как возвращалась вечером из секции по настольному теннису; как в соседнем скверике забулдыги привычно соображали на троих и громко при этом матерились, но, завидев маму, разом умолкали: помнили, что при детях выражаться нельзя. Как на выпускной вечер надела цилиндр, найденный в кладовке актового зала (видимо, часть реквизита для кружка театральной самодеятельности). Есть даже фотография в этом цилиндре. Есть или была? Потерялась при одном из переездов или до сих пор пылится в архивных залежах родительского подвала? У нас в семье никогда не пересматривали фотографии, не составляли фотоальбомов. По крайней мере, с момента переезда в Америку. Все снимки, особенно те, что из прежней жизни, складывались в огромный пакет и отправлялись в пожизненное чуланное заточение. Но прежде, чем его раз и навсегда убрали с глаз долой, тот снимок — шестнадцатилетняя мама в цилиндре — успел запечатлеться в моем мозгу, и, поскольку больше я его никогда не видел, со временем он приобрел отчетливость безвозвратности, наравне с другими кадрами из детства, как если бы моя память удочерила мамино воспоминание и полюбила его, как одно из своих.

До Союзной, 9, была коммуналка, соседей звали Люся и Ваня Тороповы. За всю бабушкину жизнь Тороповы были чуть ли не единственными, с кем она была на «ты». Со всеми остальными, кроме прямых родственников, — только на «вы». А Люся и Ваня — фактически члены семьи. И отношения с ними — семейные, непростые — на всю жизнь. Ближе Люси у бабушки подруги никогда не было. Ваня, столяр-краснодеревщик, в молодости был запойным пьяницей, что накладывало определенный отпечаток на уклад их совместной жизни. Каждую ночь Ваня приходил пьяный и начинал крушить мебель. Бабушка с Люсей кое-как утихомиривали его, насилу укладывали спать. Дедушку старались при этом не будить — дедушке было рано вставать. Но еще раньше дедушки просыпался сам Ваня, и трясущимися руками начинал чинить все, что поломал накануне. «Пока не починит, на работу не уйдет. А опаздывать-то тоже нельзя. Но справлялся, краснодеревщик все-таки». Поначалу бабушка с дедушкой приходили в ужас, но со временем привыкли, научились считаться с Ваниным недугом. По словам бабушки, Тороповы были самыми щедрыми и порядочными людьми из всех, кого она знала. А мебель — ну что мебель? Сам сломал, сам и починил. Тем более что руки у него были золотые, даже когда тряслись. Потом появились дети — сначала у Витисов, затем у Тороповых. Ваня взял себя в трясущиеся золотые руки и бросил пить. Купил мотоцикл: чем водку глушить, лучше с ветерком по городу гонять. Катал, разумеется, и мою маму, о чем она всю жизнь вспоминала с гордостью. Полдетства прошло в седле тороповского мотоцикла. У кого велосипед «Школьник», у кого — «Орленок», «Кама», «Салют». А мамино любимое транспортное средство — мотоцикл «Иж». Не всякий у них во дворе мог таким похвастаться. Память о счастье, высвечиваемая той бедой, что случилась позже: Ваня попал в аварию, ему отрезало ноги, и он, конечно же, снова запил. Но это было потом — после коммуналки и, кажется, уже после выпускного вечера с цилиндром. Витисы жили к тому моменту в отдельной трехкомнатной квартире, и Тороповы — тоже в отдельной. Дети выросли, взрослые постарели, даже Ванины запои — уже без буйства, без крушения мебели. Тихое пьянство пожилого инвалида.

Помню Люсю Торопову в старости, когда она приезжала к бабушке с дедушкой в Москву. Ее деревенский выговор и то, как она рассказывала, что «дед» купил «Москвич» с ручным управлением («Теперь, значить, снова гонять будет»). То, как бабушка называла Люсю на «ты», и от их нежной фамильярности, столь непохожей на бабушкину обычную манеру общения, у меня стоял комок в горле, как при чтении «Пеппи Длинный чулок» — той главы, где к сироте Пеппи вдруг приезжает любящий папа Эфраим. Все свое детство я знал, что у бабушки с дедушкой нет друзей, нет никого кроме меня и моих родителей; что им трудно сходиться с людьми, особенно бабушке; что она всегда со всеми на «вы». Я рос, окруженный их заботой и их одиночеством. И вдруг все преобразилось, так радостно и странно: к бабушке приехала любимая, любящая подружка. То, что более непохожих друг на друга людей не придумать, как бы выявляло и подчеркивало сущность их отношений: эта дружба — не на основе общих интересов, она сродни дружбе фронтовой. Кажется, только на такую дружбу бабушка и была способна. И было бы естественным, если бы у нее, прошедшей всю войну, действительно остались какие-нибудь фронтовые подруги — из медсанбата. Но таких у нее, насколько мне известно, не было. Была только Люся.

Витисы попали в Ковров по распределению после института. Первое время жили в бараке. Дед привез с собой из Молдавии единственную пару парусиновых брюк. Бабушка покрасила их в синий цвет, чтобы больше походили на зимние. В первую зиму, когда дед мерз в своих парусиновых брюках, пришло письмо от сестры Мани, выданной замуж ценой разгрузки вагонов и размолвки между дедом и прадедом. Маня писала: они с Лузиком очень бедствуют, просит брата прислать им в Черновцы немного денег. Дедушка послал какую-то сумму — сколько смог. Сумма показалась Мане издевательски ничтожной. «Как собаке кость кинули», — написала она брату в следующем письме. Больше они не общались. Еще один разрыв, один из многих.

Шестьдесят лет спустя, путь от тех всепогодных штанов до «Волги» с личным шофером умещается в прочерк, и этот прочерк есть наше семейное достояние, лишенная подробностей память о дедушке, точь-в-точь голливудская история о воплощении «американской мечты». Он был творцом своего счастья, человеком исключительной силы, всецело преданным семье, — вот и все, что следует знать. С точки зрения Голливуда избыток реальных подробностей только вредит истории: идеальный протагонист рискует превратиться в гражданина Кейна. Но я не готов заполнять лакуны слащавым вымыслом. Не хочу Кейна, но не хочу и открывающей глаза Зулейхи. Я хочу узнать больше, чтобы коллекция мысленных фотографий, где в мои детские воспоминания проникает сиротливый снимок шестнадцатилетней мамы в цилиндре, пополнилась и другими стоп-кадрами, и в их быстром чередовании проступила живая история — лица, речь. Как в гандельсмановском «Воскрешении матери», одном из безусловных шедевров русской поэзии.

Воскрешение начинается с черно-белой хроники и деревянной речи советского Информбюро. Со статьи в ковровской газете «Знамя труда». Сама эта газета, существующая по сей день, выглядит не просто анахронизмом, а каким-то живым ископаемым, трилобитом или мамонтом, потрясающе сохранившимся во льду. Впрочем, главный тренд нынешнего времени, кажется, в том и заключается, чтобы вытягивать на свет божий всех этих ископаемых, превращая действительность в «Парк юрского периода». Но ковровское «Знамя труда» сохранилось и помимо всяких трендов, как всегда сохраняются приметы давно ушедшей эпохи в таких местах (как известно, для консервирования времени лучше всего подходят две климатические зоны — глубинка и эмиграция).

Статья, датированная апрелем 2021 года и посвященная юбилею Ковровского экскаваторного завода, называлась «Именинник»:

«Не в каждом городе есть именинники, о которых вспоминают с любовью, гордостью и… со слезами на глазах. Наш — именно такой. Он прожил 80 достойных трудовых лет, но помнить о нем будем всегда. Кто же он, наш сегодняшний герой?.. Первый советский экскаватор торжественно вышел из ворот ковровского завода 21 апреля 1931 года. Эта дата и является днем рождения Ковровского экскаваторостроения…»

В середине статьи, где повествование «о доблестях, о подвигах, о славе» КЭЗ добралось до начала шестидесятых, говорилось следующее: «В начале 60‑х годов по всей стране — сверхмерная экономия металла, что отразилось и на КЭЗе: завод перестал выполнять план. Благодаря умелому руководству директора Николая Юрыгина, главного конструктора Николая Гаврилова и главного инженера Исаака Витиса, начались изменения: увеличилась производительность труда, снизилась себестоимость, расширилась территория завода, улучшились условия работы. И предприятие выбралось из экономического провала».

Это упоминание деда, его еврейское имя, столь выделяющееся среди прочих (американцы сказали бы «как большой палец с нарывом»), воспринималось как нечто фантастическое. Подтверждение его жизни задолго до меня и помимо моего знания о ней. Даже то, что его имя упоминалось здесь в родительном падеже и без отчества (у нас в семье его всегда называли «дедушка Исаак Львович», а папиного отца — «дедушка Исаак Маркович»), было так непривычно, как если бы оно приводилось в иностранной транскрипции.

Статья была подписана именем Лидии Талышкиной. Я написал в редакцию:

Уважаемая редакция!

Меня зовут Александр, я — внук И. Л. Витиса, главного инженера КЭЗ, о котором писала Лидия Талышкина в своей недавней статье «Именинник». Я хотел бы выразить благодарность автору и газете «Знамя труда» за эту статью; я прочитал ее с огромным интересом. Дело в том, что я уже давно ищу информацию о деде, о его работе. Отсюда — вопрос: нельзя ли каким-нибудь образом связаться с Лидией? Возможно, она располагает более подробной информацией или могла бы связать меня с кем-нибудь, кто знал моего деда, помнит его… В этом году ему исполнилось бы сто лет!

Буду крайне признателен вам за содействие.

Через несколько дней пришел ответ:

Здравствуйте! С Лидией Пантелеевной переговорили, она предложила Вам обратиться к председателю совета ветеранов КЭЗ Аксенову Евгению Михайловичу. Тел. для связи … Возможно, он Вам чем-то поможет.

По запросу «Евгений Михайлович Аксенов, Ковров» Гугл выдал другую статью. В ней рассказывалось об оздоровительном лагере отдыха «Березка», расположенном на территории бывшей турбазы для работников КЭЗ. Уж не там ли я собирал грибы в раннем детстве?

13 июля старейший во Владимирской области детский оздоровительный лагерь «Березка» отметил 80 лет со дня основания. В торжественных мероприятиях, посвященных юбилею организации, принял участие глава Коврова Анатолий Зотов. Ветеранов лагеря и других почетных гостей ребята во главе с директором Евгением Аксеновым встречали у центрального входа исторической инсценировкой, напомнившей, что детским учреждением «Березка» стала еще в прошлом веке. Поздравляя директора лагеря Евгения Аксенова, педагогический коллектив и воспитанников «Березки» глава города Анатолий Зотов сказал:

— Сегодня я увидел, насколько популярна «Березка» у ребятишек, с какой любовью они относятся к своим воспитателям и вожатым. Так и должно быть! Со своей стороны отмечу, что администрация Коврова приложит все усилия для того, чтобы старейший, прекрасный оздоровительный лагерь «Березка» принимал ребятишек еще много лет!

В подарок лагерю глава города вручил современный телевизор…

— Евгений Михайлович?

— Я слушаю, — голос человека в возрасте, но не старца. По-видимому, председатель совета ветеранов сам не ветеран. Иначе ему сейчас было бы за девяносто, а это явно не так. Может быть, лет семьдесят. Человек поколения моих родителей. Сын ветерана. Хотя кто его знает. Голос не дряхлый, но манера говорить напоминает дедушку одноклассника Леши Донича — того, что всегда приходил к нам в класс на 9‑е мая и рассказывал о подвигах красноармейцев. Я бы не удивился, если б, взяв трубку, он сказал не «я слушаю», а «у аппарата».

— Евгений Михайлович, меня зовут Александр. Мне ваш телефон дала Лидия Талышкина. Я — внук Исаака Витиса, он был главным инженером на КЭЗ… Лидия сказала, что…

— Обождите, чей внук?

— Витиса, Исаака Львовича, он был…

— Витис! Знаю, конечно. Он был уважаемым человеком.

— Спасибо, очень приятно такое слышать. Понимаете, я собираю информацию о его жизни и работе. Лидия Пантелеевна сказала, что…

— Я вам помогу. Это очень хорошо, что вы храните память о дедушке. Он у вас был большой человек. Они с Юрыгиным много сделали. В нашем музее про него точно есть. Так я с Валерием Александровичем переговорю и с Арефьевым, Юрием Петровичем, тоже. А вы мне через две недели позвоните. Вы сами-то ковровчанин?

— Да нет, я из Москвы…

— А, ну ладно. Это хорошо, что вы помните дедушку. Это важно. Ну, добро.

Знал бы он, что имеет дело не с москвичом даже, а с нью-йоркцем… Собственно, «вычислить» меня ничего не стоило: ведь я звонил с американского номера. Или все-таки не догадался? Воображение рисует эдакого советского пенсионера в потертом пиджаке и рубашке в клетку, с грехом пополам освоившего телефон-раскладушку. «У аппарата». Если и вправду так, то мог и не раскусить. Но что-то подсказывает мне, что этот председатель совета ветеранов не так прост. Впрочем, какая разница? Главное, что он согласился разузнать про дедушку. Даже про какой-то музей упомянул. Как бы мне хотелось побывать в этом музее и среди черно-белых фотографий за стеклом («А это 1965‑й, важная веха, год запуска легендарного экскаватора С-602б») увидеть молодого дедушку в каске, принимающего работу. Вот она, новая модель, над которой так долго трудились. Дедушка задирает голову, и взгляд его устремляется туда, куда тычет указательным пальцем директор завода Юрыгин. Оба смотрят вверх, на занесенный над ними ковш… Экскурсовод (Валерий Александрович? Юрий Петрович?) сопровождает показ фотографий многословным и малопонятным рассказом, где слова «привод», «шасси» и «поворотная платформа» перемежаются с лексиконом советских газет («стахановская норма», «здоровый дух социалистического соревнования», «рекордный объем продукции»). Я пропускаю все это мимо ушей. Вглядываюсь в лицо дедушки — человека, прошедшего через сталинский лагерь и собиравшего со мной грибы на турбазе; родного человека, умершего почти тридцать пять лет назад.

* * *

— Алло, Евгений Михайлович?

— Да-да?

— Это Александр вас беспокоит, внук Исаака Витиса.

— Слушаю вас.

— Помните, в прошлый раз вы просили перезвонить вам через две недели…

— Да, я собрал для вас информацию. Готовы записывать?

— Готов, — подтверждаю я, хотя не совсем понимаю, что именно мне предстоит записывать.

— Я переговорил с Арефьевым, Юрием Петровичем. Он принял у вашего дедушки эстафету, сменил его на посту главного инженера. Он сказал, что ваш дедушка был очень хороший руководитель. Записываете, да? Да, хороший руководитель, в министерстве его все знали. Они с Юрыгиным хорошо работали вместе. Теперь вот что: до 1965‑го Витис работал в чугунолитейном цеху, а с 1965‑го по 1980‑й главным инженером. Записали? В 1965 году экскаватор С-602б получил знак качества. В 1966‑м завод был награжден Орденом Ленина. Теперь про Витиса: его разработка — гидравлический экскаватор ЭО-4121. Проект был сдан в 1970 году, а в 1974 году экскаватор уже был запущен. Ваш дедушка за него Государственную премию получил! Они с главконструктором запатентовали больше дюжины изобретений. Диктую: «гидропривод одноковшового экскаватора». Это его изобретение было, вашего дедушки. Я еще у Валерия Александровича спросил. Он его сам не знал, но был наслышан. Блестящий организатор, сильный руководитель. Записали? Госпремию-то просто так не давали. В конце семидесятых ему даже предлагали стать директором донецкого завода. Но он отказался. Сказал: «Я уж тут доработаю». Во-от. А потом он на пенсию вышел и ушел в министерство машиностроения. Вот такая история. «Многоуважаемый человек», это слова Юрия Петровича Арефьева.

— Евгений Михайлович, а вот вы в прошлый раз упоминали музей…

— Не-е-ет, этого у нас нет. Хотели организовать, обещали нам средства́ на музей выделить. Но так и не выделили, понимаете. Нет никакого музея. Фотографии были, но где они теперь, эти экспонаты? Может, где и валяются, точно не знаю. Ничего больше вам не могу сказать. Очень хороший руководитель был ваш дедушка, это и Арефьев подтвердил, Юрий Петрович. Вы им должны гордиться.

Снова вспомнился мешок фотографий, собирающий пыль где-то в родительском подвале, пролежавший там так долго, что никто уже не знает, лежит ли он там до сих пор. Выходит, точно такой же мешок фотографий есть и в Коврове — есть или был?

Никого, ничего. Но осталась улица, на которой выросла мама и где я бывал в далеком детстве. Раньше она называлась Союзная, позже была переименована в проспект Ленина. И, сравнивая послевоенные фотографии Союзной улицы с ее нынешним видом, понимаешь, что она не слишком изменилась. Те же ряды четырехэтажных домов, включая дом № 9, где выросла мама. Дома выкрашены в розовый и желтый цвета, а вдоль них тянется опрятная высадка лип с выбеленными известью стволами. Те же троллейбусные провода. Через дорогу — какой-то парк и памятник героям войны. В парке — несколько скамеек, стол для игры в карты-шахматы-домино. Игроки — в основном старики, но среди них есть и один молодой: лысый, в заломленной кепке, с оттопыренными ушами, похож на человека, у которого за плечами — не одна ходка. Старики кипятятся, матерятся. Их мир — отталкивающе-пугающий и непостижимый. Впрочем, у всякого мира своя логика и своя структура. Если бы я здесь вырос, все сейчас наверняка показалось бы мне осевшим, съежившимся или, наоборот, преобразившимся до неузнаваемости. Но я бывал здесь только в раннем детстве, от которого не осталось никаких достоверных воспоминаний, и потому я могу легко вообразить, что все здесь «застыло во времени», что здесь на меня веет чем-то из прежней эпохи, хотя, с точки зрения любого ковровчанина, это наверняка не так. О какой памяти, витающей здесь бесплотным духом, может идти речь, если и в Москве-то не осталось следов?

В 2011 году, прилетев в Москву на презентацию своего сборника «Часы приема», я попытался отыскать дедушкину могилу на Востряковском кладбище. Там же похоронен и второй мой дед, Исаак Маркович (Менделевич) Стесин. Услышав фамилию, кладбищенский сторож неожиданно оживился: «Стесин? Это математик, что ли? Исаак Менделеевич, да? Так я ж его знал! Он мне математику преподавал, когда я в МИИТе учился! У него пиджак всегда мелом был перепачкан. Как же, помню его, конечно, и могила где, знаю. Пойдем, покажу». Таким образом могила дедушки Исаака Марковича отыскалась сразу. А могилу дедушки Исаака Львовича найти так и не удалось. Сторож — выпускник МИИТа старался на совесть, ходил со мной в течение почти трех часов. Несколько раз прочесали все кладбище — безрезультатно. Когда мама спросила по телефону, побывал ли я на дедушкиной могиле, у меня не хватило духу сказать ей правду. Соврал, что побывал. В тот вечер, после посещения Востряковского, я выступал в клубе «ОГИ». Читал стихотворение, написанное годом раньше:

* * *

Страшный 2022 год, когда я начал писать эту книгу, был юбилейным: сто лет со дня рождения дедушки Исаака Львовича и тридцать лет со дня смерти бабушки Нели. Стихи, написанные за двенадцать лет до моих попыток восстановить подробности их жизни, кажутся теперь постскриптумом к этому запоздалому опыту жизнеописания. Но есть и другой постскриптум, P. P. S. Осенью 2023-го, накануне еще одной страшной войны, неожиданно возобновилась переписка с моим дядей, Виктором Тумаркиным, папиным двоюродным братом, тем самым, с которым я в детстве ходил по грибы в подмосковный лес. До этого мы переписывались с ним семнадцать лет назад, и та переписка оборвалась на полуслове, наследница предшествовавших ей размолвок и разрывов — между дядей Витей и моими родителями; между родителями и всей московской родней. Но вот, спустя семнадцать лет, он написал, я ответил, и мы снова на связи. Среди всех разорванных связей, эта — единственная восстановленная, и я держусь за нее, соломинку и путеводную нить. Все эти годы дядя Витя оставался в Москве, а с начала прошлого года живет в Израиле. И теперь, в ходе нашей переписки, я получил своего рода ответ на давний вопрос о могиле на Востряковском.

Дядя Витя: «Посылаю тебе видео могилы твоего дедушки Исаака Менделевича. Мила нашла ее (я как-то пытался найти и не смог, хотя примерно знал расположение). Я договорился об ее уборке, и человек, ее расчистивший, прислал это видео…»

Я: «Огромное спасибо за письмо, за видео и за то, что договорились об уходе за могилой дедушки. По возможности я бы тоже хотел поучаствовать — в смысле оплаты, хотя не очень представляю, как сейчас переводить этому человеку деньги из Америки. Может, я мог бы переслать вам, а вы — ему через тетю Милу? Я в какой-то момент, много лет назад, тоже нашел его могилу на Востряковском, а вот могилу второго дедушки, Исаака Львовича, который похоронен там же, так и не смог найти. Если бы ее удалось отыскать и тоже договориться об уходе, было бы очень здорово».

Дядя Витя: «Денег никаких не надо! Во-первых, суммы очень маленькие и убирается сразу несколько могил (наши разбросаны по трем кладбищам — Донскому, Перловскому и Востряковскому). А во-вторых, я получил от твоей бабушки Неси Исааковны перед ее отъездом 50 долларов (она хотела спрятать их в обуви не то под пяткой, не то под стелькой, и я с большим трудом уговорил ее не делать этого, объяснив, что тогда она может уехать совсем в другую сторону). Представляешь, сколько процентов наросло на эту сумму за 30 лет! Так что эту тему закрываем.

Теперь о могиле твоего второго дедушки. Неся Исааковна, уезжая, оставила мне документы на захоронение, фотографию памятника и 20 тыс. рублей на уход.

Надо сказать, что, даже зная, где находится могила, я каждый раз находил ее с трудом. Денег при начинающейся гиперинфляции все же хватило на покраску ограды. Несколько раз я там убрался. Но когда приехал в очередной раз, почувствовал, что что-то не то. Приглядевшись, понял, чего не хватает: отсутствовала мраморная плита, рядом с памятником была голая земля. Я бросился в контору (документов у меня с собой не было), но меня просто отфутболили. Приехав домой, я взял документы и прочитал: памятник из трех частей. Сам памятник с постаментом при желании можно было бы назвать состоящим из трех частей. Про плиту конкретно — ни слова. Плюс к этому документы у меня есть, а доверенности нет. Я понял, что пытаться что-то доказать бесполезно. А когда приехал в следующий раз, могилы не нашел. При этом ничего, указывающего на то, что на ее месте новое захоронение, я не обнаружил. Просто не нашел. Вроде бы искал там же, где всегда. Но раньше удавалось найти, а на этот раз нет. Вот такая история. Документы на могилу и фотография остались у Милы. А у меня дома — несколько памятных медалей ковровского завода».