На самом деле не Сибирь, а Приполярный Урал, как выяснилось через несколько лет после того, как я написал эти стихи. Зато про «катал на плечах… во время парада» знаю точно: видел старую фотографию. Маме лет пять, она сидит на плечах у молодого дедушки, а вокруг — большой праздник. Не то Первомай, не то День победы.

Детские воспоминания: на 9 мая в школу приходят ветераны. Дедушка Леши Донича из года в год рассказывает фронтовые истории. Мой дедушка историй не рассказывает. Был танкистом. Вот и все, что сообщают родители мне, ребенку. Правду я узна́ю гораздо позже, когда дедушки уже не будет в живых, а сам я буду молодым американцем. Да и то… Не всю правду, а ее предельно сокращенный вариант, анкетную выжимку.

Когда в Румынии установилась власть кондукэтора Иона Антонеску и Железной гвардии, дедушка записался добровольцем в Красную армию. К тому моменту он уже успел окончить гимназию и отучиться два года в институте. В июле 1941 года его определили в 353‑й отдельный батальон аэродромного обслуживания. Но уже в начале сентября батальон распустили. Тех, чье происхождение вызывало у советской власти подозрение в неблагонадежности — этнических немцев, финнов, румын, венгров, итальянцев и тех, кто, как дедушка, попадал в категорию «перемещенных лиц с западных территорий», — отозвали из действующей армии для мобилизации в рабочие колонны с казарменным проживанием и лагерным распорядком. Иначе говоря, их отправили в лагеря. Кого на лесоповал, кого к мартеновским печам. «Дни и ночи у мартеновских печей не смыкала наша Родина очей». Четыре года лагерей. Вот и все, что тебе надо знать, русско-американский потомок. Если хочешь получить более подробное представление, попробуй сам добраться до тех не столь отдаленных мест — увидеть своими глазами.

Экскурсии по концлагерям всегда казались мне сомнительным жанром. Но тут хотя бы не изъезженный тысячами туристов маршрут («Незабываемые польские каникулы: Гданьск, Варшава, Краков, Освенцим и прочие достопримечательности»), а труднодоступный Приполярный Урал. Сюда уже который год ездят мои старые знакомые Влад, Наташа и Сергей Султанович, профессиональные путешественники-этнографы, изучающие генеалогию пелымских манси. Они и больше никто. Я — с ними.

* * *

За пятнадцать часов поезд дальнего следования покрывает расстояние от Екатеринбурга до Североуральска; от Североуральска до Ивделя (последнего крупного населенного пункта на нашем пути) — час на машине; от Ивделя — еще четыре-пять часов езды по лесу.

Наутро, высадившись в Североуральске, мы долго ищем водителя — того, который провез бы нас по тайге на своем «Урале» или гусеничном вездеходе. К полудню, договорившись о транспорте, идем гулять по городу. По существу, это не город, а спальный район любого из больших городов предыдущей эпохи. Тут можно вспомнить многое из советского детства. Спальный район или спальный вагон, несколько десятилетий назад отцепленный от состава.

Через восемь часов, потребовавшихся для починки огромного грузовика «Егерь», экспедиция погрузится в кабину, и водитель Олег, который за немалые деньги согласился доставить нас в пункт назначения, хрипло буркнет: «Поехали!»

Участок пути до Ивделя сравнительно легкий: большей частью асфальтированная дорога, местами — грунт. Дальше начинается бездорожье, тряска по узкоколейкам, переезды «вброд» через речки Питим и Вижай. Бесконечная таежная глушь, изредка перемежающаяся с полузаброшенными селеньями и покосившимися знаками «Режимная территория». Угрюмые темно-серые скалы. На одной из них безымянными зэками вырублены профили Ленина и Сталина. Поселок Ушма, с которого должна начаться экспедиция, уже где-то рядом.

На протяжении всего маршрута от Ивделя до Ушмы с пассажирами «Егеря» происходит примерно то же, что с бельем в барабане стиральной машины. Трудно представить себе, как пробирались через эти чащобы «коренные» жители, колонизаторы двух мастей: угорские кочевники, две тысячи лет назад пришедшие с юга, в ту пору еще не оседлавшие своих боевых лосей, и отряды заключенных, прибывавшие сюда всего несколько десятилетий назад.

Для последних здесь были предусмотрены четыре режима и поселения. Это Ивдельлаг, система из семи лагерей, учрежденная по приказу Сталина в тридцатых годах. Поселок Ушма — первое в Советском Союзе поселение-колония, где заключенные и расконвоированные работали на лесоповале. С конца семидесятых лагерь пустует, и до недавнего времени население Ушмы исчислялось одним жителем — манси Степаном Анямовым. За два года до нашего визита администрация Ивдельского района приняла решение построить на месте бывшего ГУЛАГа поселок для мансийских семей.

Мы шли друг за другом по узкой тропинке, протоптанной между заросшим лугом и неглубоким оврагом, за которым начинался лес. Лозьва — одна из священных рек манси — разделяла поселок на две части. Попасть на другой можно было лишь по подвесному бревенчатому мосту. Половина бревен была выбита, и все сооружение было настолько шатким, что казалось, любой переход через этот рубикон легко может стать последним. Впереди виднелись полуразрушенные постройки, кое-где еще огороженные колючей проволокой.

Как известно, «лесные лагеря» строили сами зэки, живя в балаганах из жердей и лапника, отапливаемых кострами. В одну из таких колоний был отправлен дедушка Исаак Львович — выходец из Румынии, «перемещенное лицо с западных территорий». В 1941 году по распоряжению Главпромстроя НКВД на Северном Урале началось строительство сверхлимитной очереди металлургических и коксохимических заводов. Тогда-то и стали пригонять сюда интернированных немцев, финнов, румын — бесплатную рабочую силу для спецстройки. Мартеновские цеха и прокатные станы возводились в рекордные сроки по отработанному методу: сначала монтировались станки, а уже потом, когда станки давали продукцию, достраивались стены и крыши.

Исправительно-трудовая колония: КПП, бараки, казармы, лагерный ларек. Все постройки в зоне деревянные, кроме БУРа. Внутри БУРа — как после бомбежки: обвалившиеся стены, входы-выходы завалены балками и кирпичами. В общей камере до сих пор стоят нары и оцинкованная параша, но нет пола — просто голая земля, поросшая щетинистыми сорняками, какой-то хищной инопланетной флорой. В карцерах же есть и пол, и бетонные стены, есть маленькие зарешеченные окошки, через которые почти не проникает свет. Особенно впечатлила одна из этих одиночек. Стены в ней сплошь утыканы гвоздями, чтобы узник не мог прислониться, а пол весь в шипах — долго на нем не просидишь. Таким образом, если нары пристегнуть к стене, заключенному остается либо стоять, либо сидеть на корточках.

Местные жители постепенно разбирали бараки по доскам. Лишь несколько «предметов быта» не успели еще найти своих хозяев: среди груды досок и металлолома попадались то непарный сапог, то ржавое ведро.

На полу одного из офицерских домиков валялась книга, вернее, то, что когда-то было книгой, — ворох пожелтевших заляпанных страниц печатного текста. «В прошлый раз мы еще находили детские игрушки, — прокомментировал наш проводник Влад, — но, видимо, местные манси их уже оприходовали… Вообще-то здесь было сразу все: и лагерь особого режима с рабочей зоной, и поселения… Мне один манси рассказывал — он тогда здесь работал на лесобирже, — так вот он говорил, что на вышках в основном женщины стояли. Считалось, что они более бдительные, что ли, ну и пьют меньше… Здесь от самой тюрьмы, как видишь, мало что осталось. А вот в Хорпии — там все в целости и сохранности. В общем, сам все увидишь…»

Странные места: кажется, окружающая действительность теряет здесь свою непрерывность и все идет полосами. По ту сторону леса существует освоенный твоим восприятием мир, жизнь, которая при всем своем разнообразии составляет как бы единое целое. Но вот, миновав Ивдель, ты углубляешься в тайгу — населенные пункты редеют, потом и вовсе кончаются. А через некоторое время выныриваешь с другой стороны и попадаешь в изнаночный мир, видишь то, для чего нет слов в твоем словаре.

Вырубка, окруженная лесными массивами (с высоты спутниковой съемки она, должно быть, выглядит как монашеская тонзура). Внутри круга — еще один, огороженный забором с колючей проволокой. В центре расположено длинное белое здание в два этажа. На законопаченных окнах — решетки из ржавой арматуры. Открываешь тяжелую чугунную дверь, за ней другую, решетчатую, и попадаешь в узкий коридор. По правую руку оббитые жестью двери в общие камеры, по левую — карцеры. На низкой притолоке гвоздем нацарапано приветствие: «Тюрьма не хуй, садись не бойся». В одной из общих камер к нарам прикреплена табличка «Mare Tenebrarum» и пояснительная приписка: «латынь». Белые стены щедро украшены тюремной живописью: огромные цветочные узоры, жутковатые мультяшные персонажи. Эта зона действовала до 1987 года.

* * *

Первые эшелоны спецпереселенцев прибыли на строительные площадки Ивдельлага в конце 1941‑го, в разгар самой лютой уральской зимы. Размещать новоприбывших было негде, поэтому многие из них зимовали в железнодорожных вагонах. Без дров, без еды, без медицинской помощи. К весне их перевели в сырые, неотапливаемые бараки. Спали в рабочей одежде, прямо на голых нарах. За неимением питьевой воды пили растаявший снег. Болели холерой, тифом, дизентерией, цингой, пеллагрой. Из пятисот человек в дедушкином рабочем батальоне выжили двенадцать. Но эти цифры были лишь каплей в море ГУЛАГа, где убыль рабочей силы всегда компенсировалась поступлением новых этапов.

Они называли себя «трудармейцами», позаимствовав этот термин из предыдущей эпохи, когда воинские подразделения привлекались к работе в колхозах. Революционные «армии труда», сельскохозяйственный фронт, всеобщая трудовая повинность, введенная в СССР декретом от 1920 года. Все это не имело ни малейшего отношения к лагерям, в которых оказались интернированные в годы Второй мировой войны. Никто не понимал этого лучше, чем сами заключенные. Помимо «представителей титульных наций противника», среди «трудармейцев» были и политзеки, и военнопленные, и просто уголовники. Какая к черту армия? Исправительно-трудовые лагеря. Показательно, что ни в одном официальном документе тех лет фраза «трудовая армия» не встречается. Но узники продолжали пользоваться этим эвфемизмом — может быть, чтобы хоть как-то примирить себя с окружающим ужасом, а может быть, из расчета, что после войны (если кому-нибудь повезет дожить) терминология может сыграть свою роль: все-таки трудармеец — не зек. Так или иначе, «рабочие батальоны трудармии» размещались за колючей проволокой лагеря, охраняемого войсками НКВД. Выход из зоны разрешался только в строю, под командой начальника колонны. Тем, кто отказывался от выхода на работу, грозил расстрел. Впрочем, расстрелять могли и за самое незначительное нарушение. Ежеутренняя мантра: «В пути следования выполнять конвойные распоряжения. За невыполнение применяется оружие без предупреждения». На работу и с работы — под конвоем. Строили домны, мартеновские печи, коксовые батареи.

Как выживал здесь дедушка Исаак Львович? О чем он думал, что вспоминал, лежа в ночи на нарах из ржавых трубок со сварными швами, в бараке на семьдесят человек, где вши, клопы и тараканы заползали во все отверстия, даже в глаза, или стоя на морозе, на лагерном плацу, в задубевшей фуфайке; там, где кисти рук и ступни распухали от холода, от жара печей, от круглосуточной работы, а живот распухал от голода; где каждый подозревал соседа в том, что тот его обворовывает, эксплуатирует, симулирует, стучит куму? Какие выдумывал себе ходы, идиосинкразические мысленные игры, никому не ведомые тайные безумства, психологические уловки, чтобы выжить? Была ли у него с собой запрещенная, хранимая в подошве ботинка фотография матери, моей прабабушки Дины, которой к тому моменту уже не было в живых; и знал ли он, что ее уже нет?

Те, кто возвращался из таких мест, давали расписку о неразглашении условий содержания. Поэтому дед не рассказывал историй. А может, и не только поэтому. По словам моей мамы, за всю жизнь он лишь дважды вскользь обмолвился о том, что видел в лагере. Две зарисовки. Первая: когда истощенный человек падал во время работы, его обливали холодной водой и ставили на ноги. Если удержится на ногах, хорошо: значит он еще годен к выплавке стали. Если не удержится, значит, ему уже ничем не помочь. Лазарета у них в лагере не было. Хоронили без гробов и без одежды (она была нужнее живым), сбрасывали по двести человек в одну яму. Вторая зарисовка: раз в неделю привозили дополнительный хлебный паек. Тележка с кирпичами черствого хлеба, прикрытыми белой простыней. Что там под простыней, хлеб или мертвец? Этих «хлебных» дней дед боялся больше всего — люди бросались друг на друга, готовые задушить соседа за лишнюю пайку.

Вот и все истории. Это вам не ветеранские воспоминания дедушки моего одноклассника Леши Донича, которые лились ежегодным потоком на 9 мая. У моего дедушки вместо историй — фраза, с детства усвоенная и унаследованная мамой: «А нечего рассказывать». Просто нет глаголов, из которых можно было бы сплести повествование. Есть только безличный перечень существительных, каждое из которых — явленная вещь, воплощение ужаса. Учет, завод, подвозка, стройка, батальоны, бригады, смены, списки, бригадир, десятник, конвойные, плац. Земляные работы, бетонирование фундаментов, мартеновский цех, градирня, коксохимзавод, шлакоблоки, трубопровод, стекловата, цемент, песок, щебень, известковое молоко, свалка строймусора, терриконы, коксовые батареи, выложенные изнутри шамотным кирпичом. Утренний гимн из репродуктора, заводской гудок, дневная норма, трудовая книжка, политучеба, сторожевая вышка, барак, столовка, хлеборезка, раздаточное окно. Ихтиоловая мазь, глицерин, квасцы, банный день, вошебойные процедуры. Дистрофия, цинга, пеллагра, сыпной и брюшной тиф, ишиас, туберкулез, дизентерия, гепатит, энцефалит, обморожение, пятнистая лихорадка, гангрена, братская могила, тайга.

Если б были глаголы, можно было бы попытаться представить здесь дедушку — найти место живому движению в этой тесной матрице пугающих существительных. Но все застыло, обледенело. Даже в другие, лучшие дни его образ двоится, потому что дедушка, которого я хорошо помню, несопоставим с тем, чью жизнь я открываю для себя сейчас, узнавая и домысливая все больше ее подробностей. Широта жизненного диапазона, представленная в биографии, не может вместиться в запечатленный памятью образ, потому что в любой точке своего пути человек сводится к этой точке. И мне трудно представить дедушку молодым, бесшабашным, бунтующим, матерящимся, нервничающим перед экзаменом, вожделеющим, танцующим. Со временем память о человеке все больше превращается в стоп-кадр, и все труднее нажать на мысленную кнопку play, чтобы картинка снова ожила, стала видеорядом. Но здесь, в уральской лагерной глуши, все ровно наоборот: все, что я вижу, и все, о чем читаю в скупых свидетельствах, настолько мертво, что поместить в этот кадр живой образ деда означало бы умертвить память о нем, уподобив ее стальной решетке существительных. Уж чего-чего, а этого я точно не хочу. И потому из всех возможных глаголов, которых здесь нет, я выбираю один, самый очевидный: он выжил. Вот и все, что мне нужно знать.

* * *

После окончания войны, когда «трудармия» была расформирована, этническим немцам и другим «представителям титульных наций противника» разрешили вернуться в места выселения, где находились их родственники. Все, кто был выселен в годы войны, приговаривались к бессрочной ссылке. За побег с мест обязательного поселения давали двадцать лет строгого режима. Дедушке повезло: бессарабский еврей, он не принадлежал ни к одной из этнических групп, подвергавшихся выселению. Он был одним из двенадцати, выживших в отряде из пятисот. И его отпустили. Разумеется, в трудовой стаж годы работы в «трудармии» не засчитывались. Никаких орденов и медалей. Ему просто разрешили начать с нуля.

Он вернулся в уже советскую Бессарабию, окончил Одесский политехнический институт по специальности инженер-литейщик. «В новый век производственных льгот вышел улицей Кто-то-там-града…» Там же, в послевоенной Бессарабии, приехав на каникулы к брату, встретил бабушку. Она училась в мединституте и одновременно работала медсестрой в ночную смену. Когда они познакомились, у нее уже был ухажер. Но, по словам бабушки (одна из ее любимых историй!), дедушку это ничуть не смутило, и он с порога заявил о своих намерениях самым недвусмысленным образом: «Хочу на тебе жениться». Ухажер, присутствовавший при этом, резонно возмутился. Тогда дедушка впервые посмотрел в сторону своего соперника, и в его глазах блеснул дикий лагерный огонек. Подскочив к парню, он схватил его за грудки и спокойно, с расстановкой произнес: «Если еще раз увижу тебя здесь, задушу». Того как ветром сдуло. «Что же ты в этот момент подумала?» — «Было страшновато. Но потом он все время вел себя как истинный джентльмен». Через три месяца они поженились.