Кем они были? О чем говорят имена? О ремеслах: Шмуклер — шляпник, Колкер — тот, кто работает с известью. О праведности: Сидикман — цадик, Кац — нотарикон от «коэн-цедек». А Витисы? Бабушке сказали, что Витисы — тоже коэны («Ты выходишь замуж за коэна!»), но что означает фамилия?
Так бывает: после нескольких месяцев копания в архивах, после всех заходов то с того, то с этого боку, когда кажется, что выжал уже все, что можно и нельзя, наобум заглядываешь в другую базу данных — ту, в которой уж точно не должно быть ничего, связанного с предметом твоего исследования… И вдруг в течение трех минут разгадываешь загадку, над которой бился все это время: историю имени. Зовите меня Шерлок. Хотя, будем честными, в моем сыщицком методе никакой дедукции нет и в помине, а есть только чистое везение. Тем и дорого. Итак, вопрос: почему в списке ашкеназских фамилий «Витис» оказывается одной из самых редких? Ответ до обидного прост: потому что фамилия эта — не ашкеназская, а сефардская! Так вот оно в чем дело. Недаром мою маму, не сменившую девичьей фамилии, в Америке часто заочно принимают за латиноамериканку — присылают ей всякую рекламу на испанском, адресуясь к ней как к «сеньоре Витес».
Значит, сефард. Чем докажешь? Где
Но вернемся к именам. Если у ашкеназов фамилии начинают появляться только в конце восемнадцатого века, то историю сефардских фамилий можно проследить аж до Средневековья. В том числе, как выяснилось, и нашей. И вот я сижу на сайте уже не нью-йоркского, а лондонского еврейского архива, снова пытаясь восстановить историю семьи как звучание гомеровской речи. Первое упоминание фамилии Битес относится к восьмому веку: в одной из переписей, дошедших до нас из эпохи Идрисидов, числится раввин Шемайя Беташ из города Мекнеса. Трудно поверить в существование какой бы то ни было связи между мной и этим именем, вдруг всплывшим из глубины веков. Вспоминается, как в шестом классе мой лучший друг Саня Клемин объявил, что он — грек, потомок древнегреческого философа Клеомиана, одного из соратников Сократа. Детство знает много всего удивительного. Зрелость же только и знает, что сомневаться.
Клеомиан… Рабби Шемайя… Но современный[28]
Итак, я возвращаюсь в Марокко, где тринадцать веков назад жил раввин Беташ, мой возможный предок. Сам же я бывал здесь дважды, оба раза в 2010‑м. Тогда, как и сейчас, я летел не в Марокко, а через Марокко — в другие африканские страны, по медицинским делам. Но задерживался на несколько дней, чтобы посмотреть Касабланку, Фес, Марракеш, Раббат. До Мекнеса, одного из четырех имперских городов, так и не добрался. Может, еще доеду. И увижу: еврейский квартал в старом городе, где двухэтажные дома с эркерами и балконами нависли над столпотворением торговых рядов. С палаточного навеса свисает связка футбольных мячей в сетке. На стене — полуоборванная реклама женского салона красоты. Все пожелтевшее, слегка облупившееся, покрытое патиной. Увижу и голубые стены Шефшауэна, его бесконечно петляющие узкие проулки, лавки с молитвенными ковриками, четками, кувшинами и тажинами. Женщин в длинных цветистых платьях. Бородачей в просторных халатах. Молодежь в гопнических спортивных костюмах. Навьюченных ишаков. Зубчатые стены крепости на холме, вид на реку и сам город, похожий на диковинную резную шкатулку из лавки древностей. Окна с узорчатыми решетками. Все оттенки синего, мокрые и сухие, от бледно-голубого до флуоресцентно-синего, как марокканское небо в безоблачный день. Желтые и красные пасти почтовых ящиков. Подчеркнутость красок. Розовые и синие города. Волшебные фонари. Лампы Алладина. Туфли-скороходы. Фонтан
Во время перелета из Нью-Йорка в Касабланку, выполняемого авиакомпанией Royal Air Maroc, стюард, молодой марокканец, обращается ко мне по-арабски. Я виновато развожу руками, отвечаю: «I am sorry but I don’t speak Arabic»[29]. Но он мне не верит. Фыркает, сердито качает головой и уходит, чтобы через двадцать минут повторить все по новой. Снова заговаривает со мной по-арабски, а я по-английски отвечаю, что ничего не понимаю. «I know I look like I should speak Arabic, but I really don’t, I am being honest»[30]. Снова недоверчивое фырканье, качание головой. После третьей попытки он не выдерживает и, бросив на меня обиженный взгляд, произносит назидательным тоном: «Sir, you don’t have to be ashamed of your heritage»[31]. И тогда я иду на попятную: «You are right, my ancestors are from Morocco»[32].
Эпоха Идрисидов — золотой век марокканского еврейства, время процветания иешивот[33]
В следующий раз мы встречаем Витисов уже в Испании. 1473 год. Авраам Битес живет в Кастельоне-де-ла-Плана, одной из основных еврейских общин в окрестностях Валенсии. До[34]
В 1416 году арагонский престол наследует Альфонсо V по прозвищу Великодушный, сын Фердинанда I и Элеоноры Кастильской. Великодушие нового короля проявляется в том числе и в его отношении к евреям: он «разрешает» им беспрепятственно селиться в отведенном для них квартале между постоялым двором Каррер Майор и домом Томаса Феррера. Таким образом он претворяет в жизнь эдикт, изданный его отцом Фердинандом, об особом квартале, где евреи должны жить отдельно от христиан. Иными словами, создает еврейское гетто. Большая часть домов в гетто не принадлежала евреям, а сдавалась им внаем (тот же эдикт запрещал католическому населению сдавать евреям жилье за пределами означенного квартала). Еврейская община Кастельона-де-ла-Плана, хоть и оценила монаршее великодушие, вовсе не горела желанием переехать в гетто, и процесс переселения занял без малого тридцать пять лет. В 1451 году, когда гетто заселено, а остальная часть города, наконец, полностью очищена от евреев, начинаются жалобы. Прошения и ходатайства на имя алькальда Валенсии идут сплошным потоком. Обитатели гетто жалуются, что им не хватает кошерного мяса. Покупать животных очень дорого, а покупать трефное у католического мясника они не могут. Алькальд издает указ о беспошлинной продаже домашнего скота евреям для кошерного забоя в пределах гетто. Но тут уже недовольство выказывают католики: им претит этот странный ритуал, когда еврейский мясник рассекает яремную вену животного и выпускает всю кровь. Тем более отвратительно, когда это денно и нощно происходит у тебя под боком. Алькальд внимает их аргументу и возвращает пошлину. И снова поступает жалоба от евреев. Им не нравится распространившийся среди кастельонских католиков обычай ежегодно забрасывать еврейские дома камнями во время Страстной недели. Алькальд готов войти в положение и помочь евреям: за определенную плату он может прислать солдат, чтобы те всю неделю охраняли гетто. Правда, гарантировать, что его солдаты, будучи добропорядочными католиками, сами не поддадутся соблазну забросать христоубийц камнями, алькальд, к сожалению, не может.
В этом ворохе жалобных писем и всплывает в первый и последний раз имя Авраама Битеса. В 1473 году Битес подает жалобу на альгвасила, мешающего Битесу и его семье вести законные раскопки в поисках золота в окрестностях Кастелл-де-Монторнес и Беникассима. Алькальд отдает распоряжения: альгвасилу — не препятствовать раскопкам Битеса, а Битесу — не скрывать результаты раскопок от альгвасила.
А 31 марта 1492 года Фердинанд и Изабелла издают Альгамбрский эдикт об изгнании евреев со всех территорий Арагона и Кастилии. Те, кто отказывался покинуть королевство или подозревался в мнимом переходе в христианство, приговаривались к аутодафе. На сей раз выселение не заняло тридцать пять лет. К концу 1492 в Кастельоне-де-ла-Плана не осталось ни одного еврея.
Что стало с бедным золотоискателем Авраамом Битесом? И был ли он моим предком? Никакой информации о дальнейшей судьбе Битеса и его семьи, изгнанной из Валенсии, я, разумеется, не нашел. Да и как найдешь, когда от самого еврейского квартала в Кастельоне-де-ла-Плана не осталось и следа? Те, кто изгонял и жег евреев во времена инквизиции, позаботились и о том, чтобы все свидетельства их жизни в испанских городах на протяжении полутора тысяч лет были стерты с лица земли. Но как они ни старались, крупицы, по которым можно попытаться восстановить звучание гомеровской речи, обнаруживаются даже тут. С большой долей вероятности можно сказать, где шесть веков назад находилось еврейское кладбище (недалеко от пересечения нынешних улиц Терра-дель-Кантерс и Пеньета Роха), где — синагога, где — место для шхиты[35].
Если долго копать, как бесправный Авраам Битес в безустальных поисках золота, можно напасть на след в самых неожиданных местах. И даже если этот след оказывается ложным, иногда он достоин упоминания. Так, уйдя с головой в испанское Средневековье, я решил прочитать «Песнь о моем Сиде». И что же? В самом начале поэмы фигурируют евреи Рахиль и Видас! От такого открытия у меня пошла кругом голова. Но… еще немного раскопок, и все становится на свои места. В комментариях к переводу Юрия Корнеева читаем:
«Увы, дорогой Авраам, мы снова не нашли золотую жилу».
С Альгамбрского эдикта начинается очередной виток нашего рассеяния по самым отдаленным частям света. Одни уехали в Сирию и Египет, другие примкнули к первой экспедиции Христофора Колумба. Считается, что Колумб брал с собой евреев в надежде, что они послужат ему переводчиками с восточных языков. Были ли среди тех «переводчиков» предки Витисов? Генетический тест 23andMe выдал целую толпу якобы дальних родственников в Аргентине, но фамилии другие, и непонятно, какая между нами может быть связь. Впрочем, о том, что у нас есть (или, по крайней мере, должны быть) неведомые родственники в Латинской Америке, я знаю с детства. Но это никак не связано с плаваниями Колумба. Мама рассказывала: в начале 1950‑х прадед Леви и его вторая жена Иоана — та, что выходила его после тифа, — эмигрировали не то в Бразилию, не то в Аргентину. Как удалось им уехать из советской Молдавии? Этого мама не знает. Но из иммиграционных документов в еврейском архиве Буэнос-Айреса я узнал, что некая Оана Витис прибыла из Одессы в Рио-де-Жанейро в 1953‑м, а из Рио-де-Жанейро перебралась в Буэнос-Айрес в 1957‑м. Леви в документах не числится. Поехал ли он с ней? Остался ли в Бессарабии?
На еврейском кладбище в Буэнос-Айресе есть несколько надгробий с нашей фамилией. Но ни Леви, не Льва, ни Лео там нет. Есть Альберто Витис (дата смерти 2002), Бенхамин Витис (1990), Маурисио Витис (1991), Ребекка Витис (1978), Инес Витис (1971)… Мог ли кто-нибудь из них приходиться мне родственником? Вряд ли они были потомками Леви и Иоаны, но что если это родня, уехавшая раньше; те, к кому и ехали Леви с женой? Почему именно Рио-де-Жанейро и именно Буэнос-Айрес? Не просто же ткнули пальцем в карту мира. Нет, не просто.
Из бричевских архивов видно, что к тому моменту, как они совершили это труднопредставимое путешествие, в Латинской Америке было уже много бричевских. Так, например, мы знаем, что семья Цинманов еще в двадцатые годы уехала в Перу, Шломо Гурвиц — в Колумбию, Ашер Волдман — в Рио-де-Жанейро, доктор Йехиель Эйзенштейн — в Сан-Паулу. В Бразилии была большая община. Из этой общины вышли знаменитые писатели Моасир Скляр (чьи родители эмигрировали из Бессарабии в 1919‑м) и Клариси Лиспектор (уроженка Подолья).
Первым из соседей Витисов в Латинскую Америку эмигрировал скрипач Моше Мастер. В начале века, еще до отъезда, он создал в Бричеве музыкальный ансамбль (три скрипки, флейта, две гитары и мандолина — клезмерская музыка для свадеб и похорон). В середине двадцатых он несколько раз приезжал в родное местечко в качестве заморского гостя, импресарио и мецената искусств, привозил театральную труппу из Вильны. Возможно, это было в ту пору, когда Леви еще увлекался театром; возможно, Моше Мастер агитировал его тоже перебраться в Бразилию, и четверть века спустя, пройдя через ужасы Шоа и невероятным образом уцелев, Леви решил — была не была. Бричевы больше нет, нет ни Дины, ни родителей, ни брата Моше, а дети выросли и разъехались кто куда. Если надо начинать с нуля, почему бы и не в Бразилии, которую так красочно расписывал когда-то скрипач Моше Мастер?
В Бразилии их ждала другая планета. Там не было ни войны, ни лишений послевоенного времени. Там были кофейные плантации и бум какао, кукуруза и маниока, фазенды и фавелы, капоэйра и кайпиринья, кандомбле и карнавал, туканы и попугаи, обезьяны и ягуары, тупи и гуарани, джунгли и сертан[36]. После войны туда устремились все — и японцы, и евреи, и беглые нацисты. Какое пристанище нашел там Леви Витис, если, конечно, он вообще туда попал? О жизни евреев в Бразилии можно прочесть у того же Моасира Скляра. Но мне приходит на ум совсем другая книга: замечательный роман немки Дженни Эрпенбек «Пристанище». Вот такой, например, отрывок:
В Бразилии, говорил отец, тебе понадобится шляпа от солнца. А в Бразилии тоже есть озера? Ну конечно. А в Бразилии тоже есть деревья? Вдвое выше, чем здесь. А как же наше пианино? Оно уже не влезет, ответил отец, запирая контейнер, куда уже убрано и ее маленькое бюро, и куча чемоданов с бельем и одеждой, и ее кровать с матрасами, и все ее книги. Наверняка этот контейнер до сих пор стоит во дворе губенской экспедиционной фирмы, стоит так давно, что, очутись девочка сейчас в Бразилии, и кровать ей оказалась бы коротка, и сорочки, и чулки, и юбки, и блузки малы на несколько размеров. Упаковав все свое добро в контейнер для перевозки в Бразилию, они съехали с губенской квартиры, после чего девочку отослали в Берлин, а адрес ее родителей, на который она по воскресеньям отправляла письма, то и дело стал меняться с одних задрипанных губенских задворок на еще более задрипанные. Но пока оставалась надежда на отъезд, ни для нее, ни для родителей не имело большого значения, что, сложив вещи в Бразилию, они выбили почву из-под ног у собственной памяти. Когда отца отправили на принудительные работы по строительству шоссе, мощный холодильник, купленный специально для тропиков, так и остался в контейнере во дворе экспедиционной фирмы. Только после смерти отца стало ясно, что, упаковав свою губенскую жизнь во тьму, они на самом деле начали упаковывать самих себя, и это стало для них началом конца[37].
Если знать происхождение фамилии и альтернативные варианты ее написания, можно проследить почти всю траекторию передвижений. После изгнания из Испании Витисы вместе с другими сефардами оказываются на территории Османской империи. В начале
У Бетешей из Алеппо тоже были в роду раввины (а у кого их не было?). Рав Цион Бетеш, 1860 года рождения. От него — раскидистое семейное древо того же ботанического подвида, что и древо Витисов из Бричевы. Своего сына, родившегося в 1884 году, рав назвал Элияху. А сыновей Элияху звали Авраам и Цион. Там, где не хватает точных дат, их подсказывают сами имена. Например, мы не знаем, когда умер рав Цион. Но названный в честь него внук родился в 1905‑м, из чего можно заключить, что наш раввин прожил на этой земле не больше сорока пяти лет: в честь живых родственников евреи детей не называют.
У Циона-младшего сыновей уже четверо: Эзра, Хилел, Селим и… Ицхак! Ицхак Бетеш. Фактически полный тезка и ровесник моего дедушки. Два Исаака Витиса родились и выросли в параллельных мирах. Один — в Румынии, другой — в Сирии. Но вот параллельные прямые пересекаются, как в геометрии Лобачевского, и после стольких веков рассеяния две ветви Витисов-Бетешей, не ведающие о существовании друг друга, оказываются соседями. Сыновья Исаака Бетеша, примерные ровесники моих родителей, живут в штате Нью-Джерси. Меньше чем в двух часах езды от меня. Один из них — врач, а другой — глава инженерной фирмы (не совсем то же самое, что главинженер на Ковровском экскаваторном заводе). Вот их профили на сайте профессиональных знакомств LinkedIn.
Hello,
Му name is Alexander Stessin. I am trying to trace my family’s genealogy, and your name came up in my search. My maternal side of the family bears the name Vitis which is, as I understand, of Sephardic origin and is the same last name as Betesh, Bites, and Betash. I would love to learn a little about your family’s story and try to figure out if we share the same roots going all the way back. Please, let me know if this is of interest to you. Hope to hear from you soon.
Ближневосточный ресторанчик в Нью-Джерси. Киббе, булгур, фалафель. «That’s exactly the way my mother used to make it», — нахваливает еду мой визави, Джоэл Бетеш. Что-то я не уверен, что это то самое, неповторимое, что готовила его мать. На мой, возможно, чересчур разборчивый вкус, кафе как кафе. Тем более что владеют им — я навел справки — не сирийцы даже, а иракцы.
Корректный и сдержанный, он напоминает мне врача, который четверть века назад проводил со мной собеседование для приема в мединститут. И я снова чувствую себя тем дрожащим юнцом под прицелом его бифокальных и бормочу что-то сбивчиво-нелепое, как тогда. Кажется, этот лепет его устраивает, нравится ему больше, чем если бы я говорил гладко и с расстановкой. И он проявляет доброжелательность:
— Sooo, you’re trying to build your family tree… Well, look, I think that’s really great. I am not sure how much I’ll be able to help, it’s a bit of stretch if you ask me. But I am more than happy to share our family’s story[39].
Смотрит так, как некоторые пожилые врачи: просвечивает, видит тебя насквозь, и в то же время как бы не замечает. Но теперь я могу расслабиться и не ежиться под этим взглядом: говорить будет он, а не я.
Отца действительно звали Исааком, а мать — сейчас он меня удивит — мать звали… Ольгой. Откуда русское имя, непонятно. Ее родители, рав Эзра и рабанит Бахия, были сирийскими евреями, иммигрантами из Алеппо. Она родилась уже в Бруклине, там и выросла. В Бенсонхерсте — там в те годы была большая община сирийских евреев. По-арабски она, кстати, говорила свободно, хоть на Ближнем востоке сама никогда не бывала. По окончании школы она устроилась на работу в ателье женской одежды на Пятой авеню. А в 1949‑м вышла замуж за Исаака, который незадолго до этого эмигрировал из Алеппо. После свадьбы они перебрались в Атлантик-сити и открыли прачечную при кошерном отеле. Эта прачечная просуществовала двадцать пять лет и принесла им много денег. Все благодаря Ольге, ведь это она обучила мужа английскому! Кроме того, она всегда принимала активное участие в жизни общины, была одной из основательниц сестринства при сефардской синагоге Шаарей Цион. Они ее всегда вспоминают. Что еще рассказать? Она была прекрасной хозяйкой, его мать. Обожала принимать гостей, готовила — пальчики оближешь… А вот про семью отца, Бетешей из Алеппо, доктор, увы, ничего не знает. «Of course, things were pretty awful for the Jews back in Aleppo. And not just for the Jews, I would imagine…»[40]
Он родился в Америке, и для него вселенная под названием Алеппо еще непредставимей, чем для меня. Лет пятнадцать назад я был в тех краях: тогда это было еще возможно. Не в самом Алеппо, но относительно недалеко. Помню жару, зов муэдзина. Какие-то развалины из черного базальта, не то римские, не то византийские. Амфитеатр, саркофаги, обломки витых колонн. Песчаник и дымчато-зеленые холмы. Помню местных жителей, в меру гостеприимных. Встреть я там сирийского еврея, не отличил бы от обычного сирийца. Разве что по кипе. Знаю, что многие евреи в Дамаске и Алеппо были очень богаты. Видел фотографии еврейского дома в Дамаске: колонны, внутренние дворики с фонтанами, стены, выложенные расписной плиткой. Этот дом имел больше общего с османским дворцом Топкапы, чем с мазанками в румынском местечке Бричева. Но теперь все одно: ни еврейской Бричевы, ни еврейского квартала в Алеппо больше не существует. Вотчина Витисов, как тех, так и других, стерта с лица земли.
В Нью-Йорке я пару раз оказывался в общине сирийских евреев и других мизрахи[41]. Один раз даже попал на службу в сефардскую синагогу, и это было так странно, как если бы передо мной была совершенно незнакомая религия. Другие обряды, другая мелодика песнопений, другой дух, все другое.
Thank you for your time, Doctor Betesh. Больше мы с вами, вероятно, никогда не увидимся. Люди из разных миров, у которых нет ни малейшего повода для сближения. Но ведь так могло произойти и в том случае, если бы наши ветви отделяли друг от друга не шесть веков, а всего два-три поколения. Рассеяние происходит мгновенно, никакой тайны тут нет. И все же, кто бы мог подумать: два мира — два Исаака Витиса…
Говорю маме: а то, может, подадим на паспорт по сефардской линии? Конечно, мы слегка опоздали: Испания эту программу еще в 2019 году свернула. Зато Португалия вроде бы продолжает рассматривать заявления. Вот получу португальское гражданство (зря я, что ли, португальский учил?), куплю нам домик где-нибудь в Алгарве, восстановим там родовое имение Витисов. Сейчас ведь знакомые сплошь и рядом эмигрируют в Португалию… Чем не новый виток? Мама не против. Этого, конечно, никогда не произойдет, но, Господи, какое было бы счастье… «Родовое имение Витисов», и чтобы дедушка с бабушкой были там, я бы никогда их не отпускал, никогда больше не огорчал… Вдруг вспомнил, что было время, когда бабушка мне часто снилась. Может быть, всю эту книгу я затеял для того, чтобы снова приснились дедушка с бабушкой.
«Вот ты бы где предпочла, в Алгарве или на севере страны, ближе к Порту?» Мама смеется, и мы начинаем фантазировать, как будем восстанавливать «родовое имение Витисов». Хотя, разумеется, никакого имения в Испании, а уж тем более в Португалии, ни у Витисов, ни у Битесов, ни у Бетешей никогда не было. Максимум — съемный дом в еврейском квартале Кастельона-де-ла-Плана.