Тем не менее, это случилось, как это неизбежно случается с ошибками. Сначала они жили в Бери, так как отец был командирован на север; мышь выбегала и грелась у огня, а ланкаширское жаркое стало неотъемлемой частью моего детства.
Братья мамы сказали папе, чтобы он не ждал ужина, потому что мама всегда уткнулась носом в книгу; она только что купила себе кулинарную книгу. Папу отправили в Индию, где он занимался беспроводной связью на Хайберском перевале. Поездка за границу изменила его жизнь, что, возможно, нашло отклик в душе Фалько. Мама работала на промышленной компании, где её работа была настолько секретной, что она никогда не раскрывала её. У неё была травматическая внематочная беременность; ни один врач не поверил её жалобам на боли, пока она не упала в обморок на улице. Она чуть не умерла. Это случилось в её день рождения, который она с тех пор отказывалась отмечать.
Им пришлось ждать, но через четыре года после окончания войны мои родители всё же произвели меня на свет. Роды были тяжёлыми: три дня я провёл в инкубаторе, и мама так меня и не увидела, опасаясь, что я умер.
Джоан и Билл задаются вопросом, что они натворили…
Моё самое раннее воспоминание относится к тому времени, когда я был совсем малышом. Мы недолго жили в квартире в Сноу-Хилл, в самом центре Бирмингема, где каждый раз, когда мама развешивала мои подгузники на бельевой веревке, они оказывались чёрными от сажи. Она водила меня подышать свежим воздухом и убегала на кладбище собора Святого Филиппа, где я с одинаковой долей страха боялся и бродяг, и голубей. Папа, надо отдать ему должное, получил диплом заочно, что было немалым достижением для меня, очень послушного малыша; он стал преподавателем в тогдашнем Колледже коммерции, где преподавал государственное управление и политику. Следующее, что я помню, – я сидел на дорожке у нашего первого домика в Уорд-Энде, окружённый желтофиолями и бабочками.
Когда мне было три с половиной года, родился мой брат Максвелл. Мы с ним всегда были хорошими друзьями, хотя и очень разными; кажется, он начал разбирать часы, чтобы понять, как они работают, ещё до того, как научился говорить. (Долгое время он не утруждал себя разговором, потому что я делал это за него.) У Макса появился первый набор инструментов, когда большинство детей ещё играли в мягкие игрушки. Он с трудом учился в школе; маме приходилось помогать ему с чтением, а я учил его таблицам. У меня была небольшая доска, потому что я хотел стать учителем; на самом деле, у меня не было «воображаемого друга», у меня был целый воображаемый класс, со своими именами, уровнями интеллекта и характеристиками, за карьерой которого я годами следил в режиме реального времени.
Быть ребенком в 1950-х годах было сочетанием возможностей и строгости.
Бирмингем потерял большую часть своего жилого фонда, но теперь мы жили в новом трехкомнатном двухквартирном доме с металлическими окнами, небольшими садами спереди и сзади, кухней, ванной, внутренним туалетом – даже французскими окнами . Центрального отопления не было; зимой у нас были обморожения, мы одевались под одеялом, Джек Фрост белил оконные стекла, белье с веревки приходило твердое ото льда. За нашим рядом домов находилось «маленькое поле» – остатки бомбежки, убежище для игр. Мы были стойкими и разумными. Отцы просто ходили и проверяли любые новые свалки. Кроме того, это было далеко не так опасно, как затопленная глиняная яма на кирпичном заводе или железнодорожные пути… Наши игры основывались на воображении; игрушек было мало, их дарили только на Рождество и
дни рождения, хотя тети и бабушки, или даже близкие друзья семьи, могли подсунуть ребенку несколько медяков, может быть, даже полкроны (вы это спрятали, или это было
«сохранила» для тебя). Я не помню, чтобы сладкое нормировали, хотя помню, как оно закончилось. Дети Бирмингема наслаждались конфетами Cadbury неправильной формы, которые продавались в простых коричневых пакетиках и всегда были неправильными – рахат-лукум и ириски, но никогда – клубничный крем.
В моём классе в начальной школе было сорок четыре ученика. Всё было выкрашено в зелёный цвет. Иногда они всё ещё проверяли сирены воздушной тревоги. Мы ломали карандаши пополам, чтобы сэкономить. На уроках рисования у нас в коридоре висела репродукция «Смеющегося кавалера» .
Музыка освещалась более амбициозно; приезжали члены Бирмингемского симфонического оркестра, и в класс приносили огромные радиоприемники для Времени и Мелодии , Музыки и Движения (мы мучились, что радиоприемник не разогревался вовремя для нашей любимой песни). Хотя мы предпочитали горланить «Песнь западных людей», мы также учились читать партитуру и изучали амбициозные произведения – « Влтаву » Сметаны, «Петрушку » Стравинского . Мы учили материал наизусть; мы решали устные арифметические и орфографические тесты. Для общих знаний у нас были брошюры, набитые таблицами мер и весов или «Королями и королевами Англии». Мы коллекционировали серии «Я шпион» или «Наблюдатель» ; даже будучи горожанином, я мог отличить свою лохматую малиновку от своей коровьей петрушки. С кипреем было легко из-за мест бомбежек.
Поскольку ее нога была сделана из дерева
И она не хотела, чтобы это стало известно.
В том месте, где она стояла ,
Она починила резиновый конус …
Меня поощряли читать. Мама всё ещё любила уткнуться носом в книгу, в основном из библиотеки, хотя у нас были и свои книги (скорее из «Клуба левых книг», чем из классики). Я читала быстро. Я ненавидела правила бирмингемской библиотеки, согласно которым детям разрешалось брать только один билет на художественную литературу на две нехудожественные; можно было схитрить, если родители давали свои, – должно быть, именно так я когда-то прочитывала по три книги Бигглса за день. Больше всего мне нравились книги с сильными юными героинями, сиротами, борющимися с невзгодами, например, « Анна из Зелёных Мезонинов», которую мама оставила, «Маленькая принцесса » Ходжсона Бернетта и «Таинственный сад» . Другими сиротами были «Бастейблы» Эдит Несбит, написанные с благими намерениями, которые я предпочитала «Детям железной дороги» , хотя, как и в «Маленьких женщинах» , там была писательница, с коварным намёком на то, что таким образом можно заработать…
Фалько Бигглс? – Обсудить .
У нас были книги…
Я узнал о некоторых книгах благодаря радио: Ноэль Стритфилд, «Полночь Тома». Сад, Лорна Дун ( Лорна Дун по-прежнему означает Банкс Баттерворта «Зеленая Ива» ) , «Хоббит» («Танец Кащея») – и, наконец, «Орел Девятого» Розмари Сатклифф: Где-то около 117 года н.э. Девятый Легион, который был размещен в Эборакуме, где сейчас находится Йорк, двинулся на север, чтобы справиться с восстанием среди каледонских племен, и никто не услышал снова... Маркус осторожно положил сверток на стол. «Мы принесли «Назад затерянный Орёл Испании», — сказал он довольно невнятно и очень тихо. рухнул на него ничком . С тех пор, как я увидел «Полёт цапли» , я понял, что не принадлежу своим родителям, а являюсь Красавчиком Принцем Чарли (за исключением тех моментов, когда я Хорнблауэр).
Невозможно переоценить важность радио. Моя семья редко ходила в кино, и из-за смеси скупости и либеральных принципов мы не имели телевизора до моего четырнадцатилетия. Я вырос на классической музыке по вечерам, на «Лёгкой программе у бабушки», на мюзик-холле, на Кэтлин Ферье и на радиопостановках, которые для меня неразрывно связаны с художественной литературой. Театр «Субботним вечером» познакомил меня с классическими детективами. Возможно, именно поэтому романы Фалько написаны от первого лица, как будто он разговаривает с нами в радиопостановке.
… у нас было радио.
Ещё одной замечательной особенностью радио, а позже и телевидения, была комедия. Мои вкусы не в моде; я предпочитал Майкла Бентина из Goons и никогда не любил «Монти Пайтона», питая отвращение к глубокой женоненавистничеству мужчин-комиков, переодевающихся в отвратительных карикатурных женщин. Я делал домашнее задание на выходных с помощью The Navy Lark и Round the Horne , ещё до Pick of the Pops; и мне очень нравился предшественник The Pythons на радио, I'm Sorry I'll Read That Again . Главное в них — сумасбродные, быстрые зарисовки, дерзость, нелогичное суждение, песни, шутки для себя и крылатые фразы. Радио может это делать, с лёгкостью, которой не хватает телевидению; книги делают это.
Возможность затрагивать все аспекты культурной жизни, мельком бросив взгляд, а затем быстро перейдя к следующему, свойственна поколению радио. Вспомните Терри Пратчетта или Дугласа Адамса. И уж точно вспомните Фалько.
Огромный зад! … Я думаю, что я — кусок ревеневого пирога.
…
Мои родители стремились к социальной мобильности. Колледж коммерции стал Бирмингемским политехническим институтом. Мы переехали в пригород, где жили люди среднего класса, в дом 1930-х годов, с сухой гнилью и коричневой, похожей на патоку, краской, которую приходилось выжигать; мы установили центральное отопление, коксовый котел, который часто заклинивал и выпускал пар, обрушивая потолки и заставляя собаку в ужасе гадить по всей столовой (у моего брата была собака; в нашем новом доме была «столовая»). Чего у нас не было, так это друзей. У отца всегда были коллеги на работе, но…
Мать теряла связи; брата отправили в чопорную начальную школу, где директор был слишком увлечен маленькими девочками, и Макс случайно услышал презрительную фразу учителя: « Он не такой умный, как его сестра» . Гниение началось.
Автору десять лет
Я сдала экзамены в женскую среднюю школу имени короля Эдуарда. Там я получила превосходное образование, нашла друзей, с которыми дружу до сих пор, училась у замечательных женщин и получила возможность самостоятельной жизни вне семьи. Считалось, что быть женщиной не имеет значения. Если дать необходимые навыки, можно освоить любую дисциплину; если есть талант, можно стать кем угодно. Я была бы, да и до сих пор, потрясена, узнав, что мир не всегда принимает эти принципы. Очевидно, они лежат в основе всего, что я сделала как писатель.
Моя школа сформировала меня в интеллектуальном плане, а когда дома все разваливалось, она же меня и спасла.
Всё начало меняться с переездом. Моя мать обнаружила, что мой отец – общительный, популярный, избалованный и эгоистичный – имел давнюю историю флирта (он всегда пренебрежительно относился к этому, но я слышала его признания маме). Моя мать, сама когда-то общительная и популярная, стала замкнутой и скрытной. Разводы были редкостью и несли на себе клеймо. Вместо этого, как только мы с Максом оказывались в постели, мои родители ссорились – кричали, хлопали дверями. Я лежала без сна в страхе, ночь за ночью, большую часть своих подростковых лет. В конце концов, у моей матери случился нервный срыв. Психиатрическое лечение включало барбитураты и пребывание в больнице, где ей проводили электросудорожную терапию. Теперь я…
Я знаю, что это значит, и мне трудно представить, что это может быть применено к человеку. Если бы «электрошоковую терапию» применяли к военнопленным, это было бы объявлено пыткой. Психиатры говорят, что это работает. Я предполагаю, что это «работает».
потому что пациенты, которые могут это сделать, просто замыкаются в себе и выглядят послушными, чтобы прекратить этот опыт.
Мама вернулась домой. Её истинная личность была утрачена. Мы продолжали жить дальше. Вот так и поступают. Семьи хранят секреты. Даже мы с братом никогда об этом не говорили; я так и не узнал, услышал ли он или понял, что произошло.
Я сдала экзамены, хотя и с весьма неоднозначными результатами, что было редкостью в школе короля Эдуарда, которая тогда, как и сейчас, превосходила всех в подготовке девочек к сдаче экзаменов. Мои результаты могли быть связаны с недиагностированной сенной лихорадкой в период экзаменов, ленью в отношении предметов, по которым мне нужно было учиться, или с моей несчастливой семейной жизнью и недосыпанием. Я говорю об этом, потому что в наши дни, когда в счёт идут только пятёрки, такие люди, как я, должны страдать. Вместо этого я осталась на дополнительный семестр, чтобы сдать вступительные экзамены в Оксбридж, и меня приняли в Леди Маргарет Холл в Оксфорде. Так я поступила в лучший университет и теперь занимаюсь профессией, где использую свои знания и серьёзные творческие способности. Подумайте, глупые снобы по поводу оценок!
Я выбрал английский, потому что он у меня лучше получался, а не историю, которая была бы моим первым выбором. И это оказалось правильным. Мой курс был…
«Английский язык и литература»; обе части мне понравились одинаково. Как бы много внимания я ни уделял истории, именно английский язык и литература являются истинной основой моей работы. В первую очередь я пишу романы, а потом уже исторические.
Несмотря на экспериментальные моменты, они соответствуют традициям английской художественной литературы.
Их важные составляющие — сюжет, персонажи, диалоги и повествовательный подход. Мои инструменты — грамматика и лексика. Отбор деталей — важнейший элемент, и он, возможно, исторический, но без всего остального всё было бы банально. Банальных романов опубликовано много, но вы читаете мой, потому что у вас вкус лучше.
На втором курсе Оксфорда произошло ужасное событие. Мой брат Максвелл всегда испытывал трудности в учёбе; его гений был в технике, а не в учёбе. Мы оба были болезненно застенчивы в обществе, неловки с противоположным полом, подавлены неудачами. Я, по крайней мере, всегда отличался очень высокой чувствительностью, а он был не от мира сего. Вступив в пубертатный период, он впал в депрессию, убегал «подумать», жаловался на суицидальные мысли.
Его поместили в психиатрическое отделение, где лечилась моя мать. Ему назначили тот же курс лекарств и электросудорожной терапии. Персонал считал, что он идёт на поправку, и разрешил ему одному выйти в палату, чтобы поиграть на гитаре. Отделение находилось на пятом этаже. На окнах были замки безопасности, но Макс просто открутил один из них. Он вышел и умер от полученных травм.