Он вскочил, одетый в одну из своих облегающих туник (боже правый, этот тщеславный дурак, должно быть, вшил в неё вытачки, чтобы выглядеть подтянутым). Меня очень смутило, что его каштановый оттенок был довольно близок к моему. Я почти ожидал, что у него будет торк.

на шее, но он ограничился парными золотыми браслетами на плечах. Он занимался спортом. У него было достаточно мышц, чтобы похвастаться ими, хотя руки были странно гладкими, словно каждый волосок был выщипан по отдельности.

«Ты пригласил моего брата!» — рявкнула Елена. Анакрит одним движением превратил её из миротворца в смутьянку. Даже он выглядел озадаченным.

«Дорогая Елена Юстина…» О, сегодня вечером были официальные имена! «Поскольку у Луция Петрония и Майи Фавонии, к сожалению, были другие дела, я пригласил обоих ваших братьев». Он говорил это так, словно делал ей одолжение, словно благородные Камиллы не могли устроить семейный праздник самостоятельно. На самом деле это означало, что он знал только нас. Я был прав: друзей у него не было. «Я надеялся, что вы одобрите», — простонал он.

К счастью, заиграла группа.

У него было три лиры и лёгкий ручной барабанщик. Они аккомпанировали небольшой группе довольно хороших акробатов в почти новых костюмах, за которыми следовала девушка, исполнявшая короткие критские пастушьи песни после долгих объяснений мужчины в лохматой накидке из козьей шкуры. Не обращая на это внимания, мы весело помахали Юстину и его жене Клавдии, не так весело – Элиану, его новой жене Хосидии и его шатающемуся тестю. «Критянин – лучший из тех, кого я смог найти в короткие сроки, чтобы похвалить греков», – прошептал Анакрит, направляясь приветствовать Камиллов. Как хозяин, он казался беспокойным, это была его новая, сюрреалистическая сторона.

Мы наблюдали, как Анакрит размышлял, может ли он – или должен ли – поцеловать Клавдию и Госидию, или должен ли он, или может ли он, обнять братьев Елены. (Он не обнял меня. Хотел бы я посмотреть, как он попробует.) Минас, бородатый, жизнерадостный профессор права, бросился на Анакрита, которого никогда не встречал, словно они гребли одним веслом на галере по меньшей мере двадцать лет. Госидия съежилась перед Элианом, который чуть не шагнул обратно в бассейн атриума. Клавдия была слишком высокой для поцелуя шпиона, и она лишь энергично пожала ему руку; подол ее платья пал жертвой жгучих огней светлячков, но Госидия предусмотрительно погасила искры. Авл и Квинт Камилл, как один, держались на расстоянии вытянутой руки от Анакрита. Я заметил, что оба были в тяжелых новых, как мел, тогах, готовые к предвыборной агитации. Они представили своих женщин, которые затем сгрудились вокруг моих двух женщин, чтобы все могли полюбоваться нарядами друг друга.

Клаудия, обладавшая добрым сердцем, очень тепло приветствовала Альбию. Хосидия же стояла рядом с высокомерным видом. Насколько я мог судить, это было её естественное выражение лица.

«Хотите, чтобы мы говорили по-гречески?» — услужливо спросил Анакрит на беглом административном греческом языке.

«Естественно, я говорю по-латыни», — ответила Хосидия, хотя сказала это по-гречески.

Это ничего не решило, поэтому мы отправились на двуязычный вечер -

осуществимо, но дистанцируется.

Две бледные, плоскогрудые девушки в длинных белых униформах прибыли с подносами с закусками.

Закуски были небольшими, но вкусными; не было никаких явных следов того, что их пробовали домашние рабы. Юные мальчишки с напомаженными в дурацкие дырочки волосами принесли первые напитки в ярких, украшенных чашках, которые, вероятно, предоставили официанты.

Минас, которому не требовалось подбадривать, громко развеселился. Затем гостьи потребовали, чтобы Анакрит провел им экскурсию по дому. Выглядя обеспокоенным, он позволил себя увлечь; у него было выражение лица человека, который помнит, что оставил кучу грязных набедренных повязок на полу в спальне и забыл закрыть шкафчик с крылатыми фаллосовыми лампами.

Это заставило Минаса, Камилли и меня стоять на площади, держа в руках по хвосту рака, и спрашивать друг друга, что, во имя Аида, мы здесь делаем.

Юстин напомнил мне, что по нашему предыдущему визиту Анакрит хранил в тайной комнате непристойные статуи. Минас оживился, надеясь увидеть что-то своими глазами.

«Это должен быть хороший вечер, Фалько!» — прогремел он. Я увидел, как Авл, имевший представление о влагоёмкости Минаса, натянуто улыбнулся. «С таким нетерпением жду!» — доверительно сообщил мне Минас, наклоняясь ко мне в отвратительной ауре обеденного вина и чеснока. «У этого человека, должно быть, очень большое влияние, я думаю? Он знает важных людей? Императора, может быть? Анакрит может оказать нам услугу?»

Я серьёзно кивнул. «Тиберий Клавдий Анакрит был бы горд узнать, что ты веришь в это, Минас».

XXXII

Нас позвали обедать. Старая столовая находилась в помещении и была довольно уютной.

Наёмные рабочие украсили три каменных ложа, сложенных из раздробленного камня, покрывалами из блестящей ткани цвета гранатового сока. Должно быть, они недооценили, каким холостяком был Анакрит. Единственная роза, свисавшая с потолка, традиционно означала, что всё, что мы расскажем, останется конфиденциальным.

«Неужели», — вставила Альбия с широко открытыми от невинности глазами, — «только идиот мог бы упомянуть о каких-либо секретах в доме шпиона?»

«Теперь я вспомнил твою дочь!» — воскликнул Минас, хлопая меня по плечам так сильно, что я чуть не потерял равновесие (я подумал, что он только что обо мне вспомнил ). «Эта шалунья слишком хитрая!»

«О, в наши дни интриги — единственное развлечение в городе, Минас». Благодаря мешковатому рыжевато-коричневому хитону, я, извиваясь, выскользнул из рук грека. «Анакрит обожает, когда люди приходят сюда и совершают предательство. Он получает удовольствие, думая, что они его гости, и поэтому не может их арестовать».

Анакрит выглядел дезориентированным.

За ужином нас, естественно, было девять. Нарушить условности для нашего хозяина было бы слишком смело. Он, должно быть, долго раздумывал над тем, где его разместить, но когда остальные собрались в триклинии, Елена расставляла гостей, чтобы избежать неловких ситуаций: следила, чтобы я мог допросить Анакрита, разлучила Альбию и Элиана, не навязывала напыщенного Минаса никому из застенчивых…

Минас считал, что должен занять первое место, но это был Рим, а он был чужеземцем; у него не было шансов. «Оба брата, Камиллы, баллотируются в Сенат», — сказал Анакрит, пытаясь провести их к выбранным местам. Они говорили о скачках и не заметили его.

«Их выгонят», — резко сказала их сестра.

«О, спасибо!» — хором ответили они без особого энтузиазма. Она просто схватила каждый из них и…

толкнула его туда, куда ей было нужно. Эта парочка, словно слабаки, покорилась будущим правителям империи. Альбия хихикала, пока её не оттащили к краю низенького дивана. «Прерогатива молодых девушек», — успокоила её Елена. «Ты легко доберёшься до туалета и сможешь дотянуться до подносов с едой за добавкой».

Минас всё ещё слишком интересовался, где почётное место. «То, что справа от средней кушетки, кажется...?» Под влиянием какого-то туристического гида по римскому этикету он направил свой большой живот в ту сторону.

Елена проводила меня туда. Она подтолкнула Минаса в другой конец. «Снаружи открывается лучший вид на сад и статуи…» Из-за недостатков дома Анакрита мы оказались в унылом коридоре. «Марк — единственный человек, занимавший значительный государственный пост, Минас; он был прокуратором священных гусей Юноны». Если я был главным, то, присматривая за стаей птиц, это показывало низкий статус этого ужина.

Минас надулся. Я ухмыльнулся и, чтобы отвлечь его, объяснил: «Это печальная история, Минас. Недальновидность правительства. Я с позором потерял работу из-за сокращения казны». Я всегда задавался вопросом, не причастен ли к этому Анакрит. «Гуси Юноны и священные куры авгуров были убиты горем, потеряв меня. Их преданность, честно говоря, трогательна. Я регулярно поднимаюсь на Капитолий, чтобы послушать их кудахтанье, в память о былых временах; я никогда не потеряю чувство ответственности».

«Ты дурачишься?» — Минас был прав лишь наполовину.

«Забудьте об условностях. Я думаю, лучшие места — посередине между диванами...»

Всё ещё с трудом рассаживая всех, Елена посадила Анакрита между Минасом и мной. Элиану пришлось сесть на самый верх левого дивана, разговаривая с Минасом через угол, а за ним – Хосидия; Юстин – напротив Хосидии, над ним – Клавдия, рядом со мной – через другой верхний угол. Альбия была ниже Юстина. Он был славным парнем и разговаривал с ней; она, вероятно, надеялась расстроить Элиана, подружившись с его братом. На дальнем конце левого дивана Елена сидела с Хосидией. Хорошие манеры подсадили бы Елену рядом со мной, но она понизила свой ранг, чтобы шпионка оказалась в зоне моего досягаемости. По крайней мере, я мог подмигнуть ей через всю комнату.

Во время закусок наш хозяин вёл беседу, насколько мог, а Минас, подвыпивший, перебивал. Мы видели его в деле; как ползун на симпосии, он был бесподобен, даже на изнуряющем афинском празднике.

вихрь.

Вино было более чем хорошим; Анакрит с удовольствием о нём говорил. Возможно, он посещал курсы по дегустации вина. Во всяком случае, к закускам он подал отменный мульсум, не слишком сладкий, а затем очень хорошее цекубийское вино. Одно из лучших вин в империи, которое, должно быть, стоило целую пачку. Он также познакомил нас с незнакомым сортом, который только что приобрёл, из Пуцинума; он очень хотел, чтобы мы спросили, где находится Пуцинум, чтобы он мог им похвастаться, но никто не удосужился.

«Что ты думаешь, Фалько? Императрица Ливия всегда пила пуцинумские вина, приписывая свою долгую жизнь их целебным свойствам».

«Очень мило, хотя фраза «лечебные свойства» меня немного отпугивает!»

«Ну, это позволило ей дожить до восьмидесяти трех лет и пережить своих современников...»

«Я думала, это потому, что она их всех отравила...»

Я попросил отдельную чашку воды и пил вино умеренно. Анакрит знал меня достаточно хорошо, чтобы видеть, как я это делаю раньше. У меня возникло странное ощущение, что сегодня вечером он хотел расслабиться, хотя сейчас он был в отчаянии, ожидая, что расслабленность даст мне какое-то преимущество.

Пока он продолжал рассуждать о винах, я болтала с другой соседкой, Клаудией Руфиной. Все трое братьев и сестёр Камилла были высокого роста, но Юстин женился на женщине достаточно высокой, чтобы смотреть ему прямо в глаза; Клаудия теперь считала это необходимым, поскольку он мог быть хулиганом, дерзким типом, требующим постоянного присмотра. На обеденном диване, предназначенном для наших коренастых предков-республиканцев, ей было трудно уместиться. Но, устроившись, Клаудия посплетничала со мной о текущей ситуации в доме сенатора. «Обстановка напряжённая, Марк».

Минас опустошил винный погреб Камилла примерно за пять дней. Любезный сенатор отказался пополнить запасы, и Минас разозлился. Тогда Камилл-старший предложил Элиану и его невесте жить по соседству; ему принадлежал соседний дом, где когда-то жил его брат. Было постановлено, что Минас должен остаться с парой. «Юлия Юста сказала: « Как приятно ему видеть много своих…» «Дочь моя, прежде чем он вернется в Грецию ... Я не думаю, что профессор собирается возвращаться, Маркус!»

«Нет, он намерен стать большой котлетой в Риме».

«Я бы подумала», — сказала Клаудия, которая была добросердечной девушкой, — «что молодоженам можно было бы дать немного времени для себя, особенно когда они

Похоже, у них пока не было возможности узнать друг друга поближе». Это было иронично. Клавдия и Квинт, вероятно, сохранили бы свой брак (у неё было отличное состояние на производстве оливкового масла, что очень воодушевляло его), но они были экспертами по части коммуникативных ошибок.

«Ты полагаешь, дорогая моя, что кто-то из них хочет фамильярности».

«Ты циник!»

«Я жил. И всё же мы должны надеяться... Как поживают влюблённые пташки?»

Клаудия понизила голос: «У них отдельные спальни!»

«Как модно! Хотя и не очень весело».

«У них никогда не будет детей». Клавдия и Квинтус очень быстро произвели на свет двух маленьких сыновей; она полагала, что все хотят того же. Дома мы шутили, что Квинтус может сделать жену беременной, просто пиная ботинки под кроватью.

Младенцы всё ещё были для нас с Еленой болезненной темой. Чтобы остановить Клавдию, перестающую рассказывать о чудесах их новорождённого сына, я вернулся к Анакриту. Заставив Авла выдержать приступ Минаса, я привлёк внимание нашего хозяина. «Итак! Расскажи нам всё о большой секретной миссии. Куда ты отправился? Как долго ты там пробыл?»

Сколько варваров пытались тебя задушить? Скажи мне, хотя бы некоторые пытались.

И что вы вообще делали за границей, будучи посланником императора?

«Ты просто завидуешь», — кокетливо ответил Анакрит.

«Чушь! Я не против, если ты игриво притворишься, что это государственная тайна, — лишь бы ты во всём признался».

«Ничего». Теперь все внимательно слушали, и Анакриту пришлось ответить. «Похоже, когда его любовница Антония Кенида была жива, Веспасиану удалось узнать для неё, что её предки были из Истрии». Минас снова выглядел озадаченным, поэтому Анакрит объяснил, что наш любезный старый император прожил большую часть своей жизни с влиятельной вольноотпущенницей, которая заменяла ему жену. «Сенаторам запрещено жениться на вольноотпущенницах. Видимо, Кенида не знала её происхождения, и, полагаю, это её беспокоило. Когда Веспасиан пришёл к власти, он получил доступ к записям. Кто-то наконец-то нашёл ответы».

«Это романтическая история», — сказала Клаудия.

«Это была настоящая любовь». Елена добавила, что Кенида успела посетить её родину из ностальгических побуждений перед смертью. «Я встречалась с ней; она мне очень понравилась. Ты её знал, Анакрит?»