Слушатели зааплодировали. Некоторые пришли в себя настолько, что даже рассмеялись.

«Ктесибий, — добавила Елена, и в её голосе послышалась самоирония, когда она перешла к пропаганде, — имел преимущество работать на благосклонных фараонов, которые поддерживали изобретения и искусства. К счастью, теперь у вас есть такое же преимущество, поскольку вы живёте во времена правления Веспасиана Августа, который, конечно же, впервые пришёл к власти в этом чудесном городе Александрии».

«Сегодня учёные показали, что полностью осознают свою удачу», — прохрипел я. В моём голосе тоже сквозила самоуверенность.

«Огромное спасибо всем вам за вашу храбрость и упорный труд»,

воскликнула Елена. «Смотрите! – Вот и всё веселье позади, вот и замечательный Учёный совет идёт поздравить вас со спасением библиотеки!»

Сквозь редеющий дым мы увидели Филита. Он ковылял во главе небольшой бородатой свиты: философа Аполлофана, Тимосфена из Серапеона, юриста Никанора. Зенон, сидевший на скамье рядом со мной, издал гортанный рык. Ни он, ни я не встали. Мы были закопчены дымом, глаза покраснели и щипали. Никто из нас не был настроен терпеть снисходительного идиота.

Филет двигался среди молодых пожарных, одобрительно кладя руку одному и бормоча похвалы другому. Если бы он догадался принести венки, этот елейный подхалим украсил бы их шеи или возложил бы короны на их закопченные головы, словно на торжествующих олимпийцев. Учёные знали, что лучше не робеть, но выглядели нервно. Я понял, насколько лицемерно Филет отнёсся к этому пожару в мастерской.

Он проигнорировал нас с Зеноном. Он также обошел стороной и сифонную машину, словно понимание механики и красоты утилитарности было ему недоступно.

Он приблизился к сгоревшей мастерской. Жар, впитанный древними камнями, всё ещё отражался от фараоновских блоков, поэтому Филет отважился лишь дойти до гранитного

Порог. Он заглянул внутрь. «О боже! Кажется, от содержимого ничего не осталось».

Я встал. Астроном за моей спиной остался на месте, но сложил пальцы, словно жадный зритель, собирающийся посмотреть престижную пьесу.

Я подошел к Филету и в голосе моего собеседника прозвучало беспокойство: «Правда?»

Каково будет их содержание, директор?

«В этом здании мы хранили большое количество библиотечных свитков, Фалько...»

«О нет! Ты уверен?»

«Я сам их сюда поместил. Они все потерялись!»

«К сожалению, нам не удалось ничего спасти изнутри», — сказал я ему, явно полный сожаления.

«Тогда огромное количество ценных произведений культуры было сожжено дотла».

«Ты это хочешь сказать?» Я напрягся. «Хорошая попытка, Филет!»

«Что?» Он собирался прибегнуть к хвастовству, но было слишком поздно.

Аполлофан, Тимосфен и Никанор одновременно отступили от его поддержки. Эти трое достойнейших мужей поняли, куда мы клоним. Все они претендовали на пост библиотекаря, а если Филит падет, они будут бороться и за директорство. С этого момента началась переориентация мышления. Кандидаты были готовы к торгам ещё до того, как старый директор понял, что с ним покончено.

«Это, должно быть, те самые свитки, — медленно пробормотал я, — которые вчера вечером вывез отсюда торговец по имени Диоген».

Филет, ты продал их ему — незаконно, тайно и ради собственной выгоды. Ты не только избавился от бесценного материала, собиравшегося веками, но и сам забрал деньги.

Он собирался это отрицать, но я остановил его.

«Не усугубляйте свой проступок публичной ложью.

Диоген был похищен во время совершения вашей кражи. Теперь свитки находятся в безопасности. Они будут возвращены

Библиотека. Филет, как хочешь, называй то, что ты сделал. Я называю это мошенничеством. Я называю это воровством.

«Ты преувеличиваешь!» Он был слишком глуп, чтобы осознать, что пришел конец.

Прежде чем я успел заговорить, кто-то другой лаконично протянул:

«Звучит заманчиво!» Трудно поверить: это был Аполлофан, подхалим самого Директора. Он был червь —

но черви, похоже, умеют поворачиваться.

Я подошёл прямо к Филету и втащил его в дымящуюся лавку. Обугленные стены всё ещё светились, пока я отбрасывал ногой обгоревшие остатки стола. Мы едва могли дышать в дыму, но я был так зол, что смог заговорить: «Что ты сказал? О боже, кажется, от тебя ничего не осталось». «Содержимое»? Конечно, вы надеялись, что нет. Вы хотели, чтобы они казались пропавшими, чтобы скрыть их пропажу.

Я схватил перепуганного Директора за край туники и на цыпочках потянул его к себе. «Послушай меня, Филет, послушай хорошенько! Держу пари, ты приказал поджечь это здание. Почему бы мне не арестовать тебя здесь и сейчас? Только потому, что я пока не могу доказать, что ты организовал этот поджог. Если я когда-нибудь найду доказательства, тебе конец».

Поджог общественного здания является тяжким преступлением».

Он захрипел. Я отпустил его. «Ты мне отвратителен. Я даже не могу тратить время на обвинение. Такие люди, как ты, так коварно злы, что всё разрушают; всех, кто с тобой сталкивается, доводят до инертности и отчаяния».

Вы не стоите моих хлопот. Кроме того, я искренне верю в это учреждение, которым вы так дурно управляли и которое разграбили. Причина существования Мусейона — в этих молодых людях, лежащих измученными снаружи. Сегодня они использовали свои знания, своё видение, свою целеустремлённость. Они были мужественны и преданы своему делу. Они оправдывают это место знания — его обучение, его изобретения, его преданность идеям и его развитие умов.

Я вытолкнул его в воздух. «Пошлите заявление об отставке префекту сегодня же вечером. Оно будет принято. Советую вам сделать это самому. В противном случае…» Я процитировал ему его собственные слова:

«Иногда мы можем предположить, что очень пожилой человек имеет стали слишком слабыми, чтобы продолжать».

Филет ушёл бы, даже если бы это вызвало протест. Это избавило бы от необходимости расследований, взаимных обвинений, петиций императору и, прежде всего, скандала. Ему ещё могли бы назначить пенсию или сохранить право на статую в ряду прежних директоров.

те

большой

мужчины

чей

впечатляющий

Администрация была учреждена Ктесибием, отцом пневматики. Кто знает? Возможно, Филет даже сохранит право чтения в библиотеке. Я знал, что жизнь полна иронии.

Мне это не нравилось, но я был реалистом. Я достаточно долго служил своему императору, чтобы знать, какой стиль действий был нужен Веспасиану.

Отставка будет безболезненной и аккуратной, без неловких ситуаций и негативных публичных комментариев. И она будет немедленной.

ЛВ

Александрия, возможно, и была лучшим местом для тренировки ума, но физически она меня разрушала. Я искал Елену, надеясь, что мы сможем собраться и вернуться домой.

В «Home» начали всплывать римские мотивы, хотя мы еще далеки были от завершения Египта.

Я был удручён, увидев её стоящей и жадно беседующей с пожилым мужчиной. Это был типичный мусейонский седобородый мужчина, хотя и старше большинства и тяжело опирающийся на трость.

Хотя он был изможден и, вероятно, страдал от боли, в его глазах был взгляд мыслителя, который отказывался сдаваться, пока еще оставался хоть какой-то шанс разгадать одну из величайших головоломок мира.

«Маркус, иди скорее и представься мне — я так взволнован!»

Для холодной и утончённой Елены Юстины такой восторг был неожиданным. «Это Герон, Марк – Герон Александрийский! Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр – мой брат Элиан будет в таком восторге: Марк, я пригласил Герона отобедать с нами».

Держу пари, она не рассказала великому создателю автоматонов, что её брат однажды неделями слонялся по Нью-Риджу в далёкой Британии, пытаясь всучить этим заблудшим искателям культуры поддельные копии движущихся статуй Герона. Одна из статуй случайно убила кого-то, но мы замяли это под предлогом, что погибший был установщиком бань. Может быть, Герону это понравится; он был человеком, потому что пронзил меня весёлым взглядом и сказал: «Если вы Марк Дидий Фалько, тот самый следователь, о котором все говорят, я хотел бы поговорить по профессиональному вопросу, но, как говорит ваша жена, давайте поговорим цивилизованно за хорошей едой».

Явно наш тип. И пока мы все ехали к дому моего дяди на арендованной повозке – искалеченный Херон, беременная Хелена, я совершенно измотанная – он даже шутил, что нас везут домой, как толпу ходячих раненых после жизненных битв.

Авл и Альбия вернулись. Огромное количество свитков из библиотеки было обнаружено в Ракотисе и доставлено туда, откуда они прибыли, под военной охраной.

Фульвий и Па, напряжённые, собирались уходить. Кассий признался Елене, что мои коварные родственники отчаянно хотят вернуть деньги, которые они отдали Диогену. Они хотели найти, где он спрятал деньги. Зная торговцев, вернуть их вклад может оказаться невозможным. Его банковские операции будут осуществляться в хитроумных тайниках; деньги, возможно, уже будут скрыты в запутанном клубке инвестиций.

Кассий сказал, что у нас будет много еды и питья, чтобы развлечь нашего знаменитого гостя. Так и случилось, и мы провели незабываемый вечер. Он был далеко не таким официальным, как тот, что мы ужинали у Библиотекаря, но от этого ещё более приятным. Мы с Еленой, Авлом и Альбией были в восторге от Герона, который был так уверен в своей просвещённой…

благодаря своему уму он мог свободно делиться своими идеями с любым, кто был готов слушать.

Это был тот самый волшебник, который изобрёл саморегулирующуюся масляную лампу, неиссякаемый кубок и игровые автоматы для раздачи святой воды. Недаром его называли Человеком-машиной. Мы уже знали о нём по его работам с автоматами – знаменитыми устройствами, которые он создавал для театров и храмов: звуки, подобные грому, автоматически открывающиеся двери с помощью огня и воды, движущиеся статуи. Он создал волшебный театр, который мог самостоятельно разворачиваться перед публикой, работая на собственной энергии, а затем создавать миниатюрное трёхмерное представление, прежде чем уехать под гром аплодисментов.

Пока мы сидели, завороженные, он рассказал нам, как однажды он создал еще один спектакль, инсценировавший мистерию Диониса: в нем были прыгающие языки пламени, гром и автоматические вакханки, которые кружились в безумном танце вокруг бога вина на вращающемся круге, приводимом в движение шкивами.

Не все его работы были легкомысленными. Он писал о свете, отражении и использовании зеркал; писал полезные статьи по динамике, в частности, о тяжёлых подъёмных машинах; об определении длины с помощью геодезических приборов и устройств, таких как одометр, который я сам видел в транспорте; о площади и объёме треугольников, пирамид, цилиндров, сфер и так далее. Он охватывал математику, физику, механику и пневматику; он первым записал так называемый вавилонский метод вычисления квадратных корней из чисел. Он собирал информацию о военной технике, в частности, о катапультах.

Самым интересным устройством, о котором он нам рассказал, был его эолипил, который он скромно перевёл как «ветряной шар». Его конструкция представляла собой герметичный котёл с водой, помещённый над источником тепла. По мере кипения воды пар поднимался по трубкам в полую сферу. Насколько я понял, это приводило к вращению шара.

«Так для чего же его можно использовать?» — сосредоточенно спросила Елена. «Какое-то средство передвижения? Может быть, он может передвигать транспорт?»

Херон рассмеялся: «Я не считаю это изобретение полезным, оно лишь интригует. Это новинка, замечательная игрушка. Сложность создания достаточно прочных металлических камер делает его непригодным для повседневного применения, но кому оно нужно?»

В конце концов требовать еще больше историй стало невежливо.

Херон был готов говорить, он был человеком, стремившимся распространять свои знания и заслуженно жаждавшим продемонстрировать собственную изобретательность.

И всё же, ему, должно быть, снова и снова задают одни и те же вопросы; это, должно быть, утомительно. Он, наверное, мог бы обедать в ресторане каждый день недели с преданными, хотя я заметил, что он ел разумно и пил только воду. Мы все его любили. Он льстил нам, делая вид, что мы ему нравимся. Хелена была особенно впечатлена тем, что он поощрял нас позволять детям бегать. «Какой смысл в знаниях, если не в улучшении судьбы будущих поколений?»

С тех пор, как им разрешили быть с нами, новизна общения со взрослыми вскоре приелась; Джулия и Фавония быстро восприняли это как нечто естественное и впервые вели себя хорошо. Жаль, что дядя Фульвий этого не заметил. Конечно, они могли бы почувствовать его отношение; всё могло бы сложиться совсем иначе.

Время для бизнеса.

«Харон, прежде чем мы прекратим эту чудесную вечеринку, ты хотел поговорить со мной, как ты сказал, и я хотел бы также поразмышлять над твоей загадкой».

Он улыбнулся. «Фалько, возможно, нас с тобой озадачила одна и та же проблема».

Авл вмешался: «Марк, ты собираешься спросить, как так получилось, что библиотекарь был найден мертвым в запертой комнате?»

Я кивнул. Мы все замолчали, и великий изобретатель снова принялся нас очаровывать. Он, конечно, любил быть в центре внимания, но при этом обладал обаянием, которое делало его присутствие на сцене весьма стойким.

«Я знал Теона. Я слышал, как его нашли. Запертая комната — замок открывался снаружи — и ключ пропал».

«Теперь мы нашли ключ», — быстро сообщил ему Авл.

«Оно было у древнего ученого Нибитаса».

«Ах, Нибитас! Я тоже знал Нибитаса…» — Герон позволил своей тихой улыбке прозвучать достаточно убедительно. «Я глубоко задумался, как можно объяснить эту загадку». Он помолчал. Он коварный держал нас в напряжении. «Может быть, это канаты и блоки?

Мог ли Теон привести в действие какое-нибудь пневматическое устройство из своего личного убежища? Мог ли какой-нибудь невероятно непрактичный преступник создать безумную механическую машину для убийств? Конечно, это невозможно — вы бы потом нашли машину... К тому же, это не моя сфера, — тактично заметил он, — но большинство убийц склонны действовать импульсивно, не так ли, Фалько?