Если они ошибались, то эти двое кузенов довели человека до преждевременной смерти. Диоген, возможно, и был замешан в преступной деятельности, но у нас были законы, чтобы бороться с этим.

Сам Хаэтеас бессмысленно погиб на башне.

Херей, который, предположительно, знал о роковом падении своего кузена, теперь скрывался от правосудия.

«Куда мог отправиться Херей?» — спросила Елена.

Филадельфия пожала плечами.

«У них были связи в Ракотисе? Или он сбежит в пустыню?» — настаивал я.

«Скорее всего, на какой-нибудь семейной ферме», — печально ответил Филадельфион. «Он будет прятаться, пока не убедится, что вы покинули Египет и вопрос со свитками решён».

«Он мог бы дать показания», — рявкнул я. «Херей мог бы позаботиться о том, чтобы его дед и двоюродный брат погибли не напрасно».

То, что услышал Нибитас, было получено из третьих рук, но это могло быть

«Сейчас чаша весов против Филита. Он скользкий и сильный...»

«Незаслуженно могущественный!» — воскликнула Елена, не терпевшая жадности. «Ты справишься с Филетом, Марк?»

Я покачал головой. «Сначала я хочу, чтобы все мои линии были свободны».

Смотритель зоопарка сказал: «Филет знает, что случилось с Диогеном».

Я бы с этим смирился. Это могло бы напугать этого ублюдка. Пока Пастоус в безопасности, а я молчу о своих вчерашних приключениях, Директору будет трудно узнать подробности. Он не уверен, насколько хорошо известно о его преступлении. Солдаты искали коробочника, используя то, что я помнил о его местонахождении.

Они также будут искать вторую повозку со свитками, пока Авл, к счастью, уже забрал первую. Я отправлю Фульвия и Па в карантин. Директор вот-вот окажется совсем один.

«Я приду к Филету, как только буду готов. Пусть потеет».

ЛИИ

Затем я хотел увидеть Зенона. Елена устала, ощущая тяжесть беременности и отсроченные последствия вчерашней тревоги за меня. Она осталась сидеть на тенистой скамейке в саду, нежно обмахиваясь веером, пока я один поднимался в обсерваторию. Я поднимался по лестнице очень медленно, так как мои бёдра и колени протестовали против очередного восхождения.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы прийти в себя. Я надеялся, что астроном будет любезен и не станет предпринимать никаких физических действий.

Пока я сосредоточился на подъёме, свет погас. Ко мне спускался огромный мужчина. Я вежливо остановился на лестничной площадке. В последний раз, когда я протискивался мимо незнакомца на лестнице, это был Диоген; от этой мысли у меня теперь мурашки по коже.

«Фалько! Да это же Дидий Фалько! Ты меня помнишь?»

Не чужак. Наоборот, ужасно располневший; я поднял глаза и узнал его. Светский, утончённый и немного хитрый, он, должно быть, был самым крупным врачом во всей Империи – тем более иронично, что его метод заключался в рекомендациях слабительных, рвотных средств и голодания.

Его звали Эдемон. После двадцати лет работы с разлагающимися внутренностями доверчивых римлян он согласился вернуться в родной город, чтобы войти в состав правления Мусейона. На собрании, на котором мы присутствовали, мы услышали о его приезде. Должно быть, это была достойная пенсия для уважаемого специалиста. Он мог бы время от времени преподавать, писать научные статьи отрывистой медицинской прозой, навещать друзей и родственников, которых не видел годами, и на расстоянии критиковать дурные привычки своих бывших пациентов.

Выразив неподдельную радость по поводу этой случайной встречи, Эдемон следующим своим замечанием отметил, что мне, похоже, требуется слабительное.

Я почувствовал, как по моему лицу расплывается широкая улыбка. «О, это так здорово, так здорово, Эдемон, встретить учёного с практическим подходом!»

«Остальные — капризные разгильдяи», — тут же согласился он. Нам с Хеленой он понравился. «Им нужно, чтобы я их выстраивал в ряд и раздавал им дикий салат и здравый смысл».

Я дал Эдемону шесть месяцев, затем инерция и внутренние распри истощат его, но я верил, что сначала он хорошо поработает.

Мы всё ещё были на лестнице. Эдемон уперся своим огромным задом в стену, пока мы болтали. Я надеялся, что стена прочно сложена. «Что вы делали наверху, док? Вы знаете мечтательного Зенона, или он позвал вас на консультацию?»

«Старые друзья. Хотя его желтуху нужно подлечить. Я хочу, чтобы он соблюдал строгий режим, чтобы вылечить эту свою желчь».

«Послушай», — сказал я. «Я доверяю тебе, Эдемон, — так скажи мне, пожалуйста, могу ли я доверять Зенону?»

«Абсолютно прямолинейно», — ответил Эдемон. «Его телесный характер говорит о его склонности к дурному нраву, но в то же время он обладает безупречными моральными качествами. Что вы подозреваете в его поступке?»

«По вашему желанию — ничего!»

«Ну, ты можешь доверить ему свою жизнь, Фалько».

«Он пытался столкнуть меня с крыши», — мягко сообщил я.

«Он больше так не сделает», — заверил меня Эдемон. «Не сейчас. Я назначил ему регулярный отвар мирры, чтобы очистить его гниющие внутренности, и собираюсь разработать для него личный режим ритуальных песнопений».

Это мистическое предание едва ли соответствовало чистой науке, против которой всегда выступал Зенон, но дружба способна разрушить многие преграды.

«Он будет слишком много пукать, чтобы потерять самообладание», — доверительно сообщил мне Эдемон с довольно широкой ухмылкой.

Когда мы уже собирались расстаться, я спросил: «Вы знали покойного библиотекаря Теона?»

Эдемон, должно быть, услышал, что произошло. Возможно, Зенон только что рассказал ему. Здоровяк-врач выглядел опечаленным.

«Я встретил Теона много лет назад. Тогда он был человеком, полным чёрной желчи.

Угрюмый. Раздражительный. Склонный к неуверенности в себе. Его засоряет какая-то вонючая жидкость.

«Самоубийство?»

«О, легко! Особенно если бы ему помешали».

Регулярно, например, Филетом.

Даже без слабительного или рвотного средства я почувствовал вдохновение, когда поднялся на крышу.

Астроном, этот немногословный человек, принципиально отвернулся.

«Всего один вопрос, Зенон. Пожалуйста, ответь мне на него: вносил ли Филет деньги в фонды Мусейона?»

«Нет, Фалько».

«Не было ли получено никаких денег от продажи свитков Библиотеки?»

«У тебя был один вопрос».

«Эдемон называет тебя столпом морали. Позаботься обо мне. Не будь таким педантичным. Подтверди дополнение, пожалуйста».

«Как я уже сказал, нет. Директор не пополнил наши счета доходами от своей тайной продажи свитков. Я ждал, когда получу их, но он оставляет деньги себе».

«Спасибо», — любезно сказала я.

Зенон улыбнулся. Я воспринял это как поощрение к моим исследованиям.

Лекарство Эдемона, должно быть, уже подействовало. Или небесные звёзды и планеты предсказали Зенону, что падение Филита может быть неизбежным?

Директор собирался навлечь на себя беду. В этот момент мы заметили с крыши обсерватории столб тревожного чёрного дыма. Мы с Зеноном пришли в ужас.

Великая библиотека была в огне.

ЛИВ

Чрезвычайная ситуация размяла мои затекшие суставы и сухожилия. Я спустился по лестнице раньше Зенона, и мы вместе помчались в библиотеку. Мы ворвались в главный зал, но, казалось, всё было чисто. Читатели отрывались от свитков и сердито смотрели на нас за то, что мы беспокоили их непристойным поведением. По крайней мере, пока знаменитому памятнику ничего не угрожало. Мы крикнули «Пожар!», чтобы предупредить помощников. Если огонь распространится с места его расположения – где бы оно ни находилось – мы знали, что мирная атмосфера может измениться в мгновение ока.

Мы выскочили обратно. Мы чувствовали запах дыма, но не видели его. Подхватив молодых учёных, вечно слонявшихся в портике, мы поспешили обойти главный корпус к хозяйственному помещению, где я был вчера. Пожар был в том самом здании, где хранились свитки Диогена до их вывоза. Сегодня дул хамсин, что нас взволновало и раздуло пламя.

Собралась толпа, сонно наблюдавшая за происходящим. Мы с Зеноном мобилизовали тех, кто выглядел под рукой, приказав остальным убираться. С помощью привлечённых нами помощников мы сделали то, что хотели.

Учёные отреагировали хорошо. Они были молоды, здоровы и жаждали практических экспериментов. Они использовали свой ум, чтобы придумать разумные занятия. Всё, что могло погасить пламя, было быстро принесено; некоторые жадные эксгибиционисты разделись и надели свои туники. Были найдены вёдра –

Возможно, как и на пожарной платформе в «Фаросе», в библиотеке хранилось оборудование на случай подобной чрезвычайной ситуации. У уборщиков тоже были вёдра. Наши ребята вскоре выстроились в живую цепь, чтобы вручную переносить их после того, как наполнили водой из большого декоративного бассейна во дворе.

Они справились, но Библиотека оказалась огромным сооружением. Зенон пробормотал, что мрамор не горит. Я решил, что он ошибается. Даже мрамор крошится, если его достаточно нагреть; поверхность раскалывается, и осколки размером с тарелку падают вниз. Даже если нам удастся спасти здание, этот пожар может иметь катастрофические последствия для его исторического наследия.

К тому времени, как вёдра добрались до нас, большая часть воды уже выплеснулась. Огонь незаметно разгорелся ещё до того, как мы начали. Густой дым мешал нам. После вчерашнего я почти потеряла самообладание из-за жары, отчаянно пытаясь никого не обжечь. Ужасный призрак изуродованного Диогена витал передо мной, пока я работала.

Мы проигрывали битву. В любой момент пламя могло прорвать крышу мастерской. Как только она поднимется, огонь, уносимый ветром, перекинется на соседние здания. Любой, кто видел пожар в городе, должен был понимать, что мы на грани трагедии.

Мне бы хотелось оказаться в Риме, где можно было бы обратиться к бдительным. В других городах империи не было пожарных команд; их появление было обескуражено, поскольку императоры опасались, что в отдалённых иностранных провинциях будут действовать какие-либо полувоенные организации. Если бы весть достигла дворца префекта, любые солдаты в Александрии могли бы прийти нам на помощь, но большинство легионеров находились в своём лагере за городом. Любое сообщение было бы слишком поздно. Нас могли ожидать лишь отбросы.

Я всё равно послал длинноногого парня за помощью. Если бы нам грозила потеря Библиотеки, новость об этом разнеслась бы по всему миру. Когда посыплются взаимные обвинения, официальные свидетели оказались бы очень кстати.

Наступила паника. Вскоре пришла безнадежность. Первые всплески молодой энергии иссякли. Наши усилия стали казаться бессмысленными. Мы были уставшими и грязными, бежали в поту и паре. Жара начала отбрасывать нас назад.

Зенон сплотил молодых людей для последней отчаянной попытки.

Я направил их туда, где пламя было сильнее всего. Ведра продолжали прибывать, но результат был жалким. Мы были на грани изнеможения, едва держались. Затем, пробираясь сквозь величественные портики, я различил смутные очертания большой, шатающейся повозки. Двойные ряды молодых людей, напрягаясь, тянули её на верёвках. Когда это громоздкое сооружение вынырнуло из дыма и замерло на углу, я с изумлением увидел, что моя собственная Елена Юстина идёт впереди. Увидев меня, она воскликнула: «Марк! Я видела это в одной из аудиторий. Студентам-инженерам предстояла демонстрация – это устройство основано на сифонном насосе, изобретённом Ктесибием триста лет назад, с современными модификациями Герона Александрийского…»

Никто не знал, как управлять этим зверем. Они ещё не слышали его лекции. Но мой лучший друг в Риме, Луций Петроний, работал с вигилами. Так что я знал.

К счастью, бак с водой был полон, готовясь к запланированной демонстрации. Так будет лучше. Это было по-настоящему.

Мы поставили двух самых сильных студентов, по одному с каждого конца, где им нужно было поднять и опустить два больших рычага коромысла на его центральной стойке.

«Двигайтесь плавно!» — приказал я, когда они со скрипом заработали слишком быстро. Вскоре они освоили нужный темп. Шланг вращался на универсальном шарнире; его можно было направлять в любом направлении. Направить шланг не составило труда для любопытных,

Практичные парни, приехавшие в Александрию в надежде стать безумными изобретателями. Все они хотели стать новыми Архимедами или, в лучшем случае, следовать за Героном, своим наставником. Когда коромысло скрипнуло, приводя в движение два поршня, мои советы стали излишними. Вскоре они уже поливали всё из шланга, словно только что вернулись с учений вигилов на станции Четвёртой Когорты.

Итак, пока завистливые мальчишки на цепочке ведер удвоили свои усилия, чтобы побороться за славу, я осмелился беззвучно сказать Зенону: «Возможно, мы победим!»

Как и следовало ожидать, он не ответил.

В конце концов, бак с водой на сифонном двигателе опустел. Но пламя, грозившее поглотить нас, теперь превратилось в тлеющие угли. Вёдра отпечатались на онемевших руках наших помощников, когда они упали, совершенно выбившись из сил. Молодые люди лежали на земле, громко стонали после непривычных усилий. Даже те, кто занимался спортом, подверглись серьёзному испытанию; я видел, как они были поражены тем, насколько истощены. Мы с Зеноном плюхнулись на каменную скамью, кашляя.

Елена Юстина, очаровательно запачканная в грязи, сидела на небольшом участке травы, обхватив колени. Мечтательно она поучала нас: «Ктесибий, сын цирюльника, был первым главой Мусейона. Среди его изобретений – регулируемое зеркало для бритья, вращавшееся на противовесе, но больше всего он известен как отец пневматики. Ему мы обязаны водяным органом, или гидравликой, и самой эффективной версией водяных часов юриста, или клепсидры. Его работа над насосами позволила ему создавать струю воды для использования в фонтане или для подъёма воды из колодцев. Он открыл принцип действия сифона, который мы сегодня с таким успехом продемонстрировали! Однако можно сказать, что поджог Великой библиотеки был радикальным способом проиллюстрировать принципы работы насосов. Этот эмпирический подход, возможно, придётся переосмыслить в будущем».