Я мог бы быть клерком. Я мог бы распределять мешки и писать в квитанциях. Я действительно мог бы быть поэтом. Я был бы бедняком с голодающими детьми, но опасность никогда бы не коснулась меня...

Я перестал думать.

Мы бежали семь стадий, пока дыхание не защемило в груди, а ноги не стали тяжёлыми, как размокшее дерево. Я добрался до острова Фарос. Всюду было темно. Диогена я больше не видел. Дорога разветвлялась. Где-то слева находился храм Посейдона, великого бога моря Греции и Рима, охранявшего вход в Западную гавань. Справа находился другой храм – храм Исиды Фареи, египетской покровительницы кораблей. За ним возвышался маяк, образуя могучую конечную точку. Я пошёл направо. Маяк, на котором ночью нужно было дежурить, казался менее одиноким местом.

Остров Фарос представлял собой изогнутый скалистый выступ, расположенный достаточно далеко за городом, чтобы казаться дикой цитаделью среди бушующих морей, которые, как известно, бьются о длинные низкие берега Египта. Здесь, по словам Гомера, Менелай и Елена высадились на берег во время своего путешествия домой после падения Трои; тогда они обнаружили на острове лишь одинокую рыбацкую деревню с тюленями, греющимися на скалах. Если не считать маяка, это место теперь казалось необитаемым, хотя я не мог на это рассчитывать.

В храме Исиды я заглянул на всякий случай, вдруг беглец ищет убежища. Всё замерло. Ни шествий жрецов в длинных белых одеждах, ни звука систров, ни песнопений. Огромная статуя Исиды, широкогрудая и шагающая вперёд, держала перед собой раздувающийся парус, символизирующий ловлю ветра на благо моряков. Тусклый, одинокий интерьер начал меня нервировать. Я ушёл.

Передо мной возвышался огороженный участок большой башни. Сам маяк был построен как высокий, стройный и желанный ориентир для моряков, к которому они стремились издалека, как одна из самых заметных точек на знаменитой, ничем не примечательной береговой линии. Он был выше других маяков, возможно, самым высоким сооружением в мире – целых пятьсот футов. Стены его квадратного ограждения казались крошечными по сравнению с маяком внутри, хотя, подкравшись к одной из длинных сторон, обращенных к суше, я обнаружил, что эти стены образованы огромными валами с огромными воротами и угловыми башнями.

Елена рассказала мне, как предприниматель, организовавший двенадцать лет строительства, хитро обошел правило, запрещавшее оставлять личные следы. Он приказал высечь надпись на восточных стенах; на верхнем слое штукатурки он вознес обычную хвалу фараону: когда обветренная штукатурка наконец отвалилась, чёрные двадцатидюймовые буквы гласили: «Сострат, сын…» Дексифан Книдиец посвятил этот труд Спасителю. Боги, за моряков! Я надеялся, что его защита распространится и на меня.

Фарос был гражданским зданием, часто посещаемым работниками, обслуживавшими пожар, и даже туристами. У входа стояла всего пара римских солдат. Диоген уже прошёл мимо них. Когда я ворвался, стражники болтали, стуча сапогами по столу. Я представился имперским агентом, заверил их, что не пьян и не сумасшедший, и предупредил, чтобы они ждали неприятностей. Один из них, по имени Тиберий, старался казаться бдительным.

«Сюда с Ракотиса несётся неуправляемая толпа. Вызовите подкрепление!» — приказал я. «Если понадобится, отправьте своего противника. Вы можете связаться с материком?»

«Мы находимся у самой большой в мире сигнальной башни!» — саркастически заметил Тиберий. «Да, сэр. Мы можем послать сообщение...»

Если кто-нибудь там посмотрит в нашу сторону, мы можем поговорить с ним довольно непринуждённо... Титус! Найди факелы. Покажи сигнал, высылай подкрепление. Он звучал так, словно был готов помочь. Здесь, среди бесконечных морских брызг, любое волнение было кстати.

«Это будет мой первый бунт! Что происходит в Ракотисе?»

«Не уверен. Запри, если можешь».

«О, я могу запереть, трибун, но я буду запирать рабочих, которые в основном сами являются выходцами из Ракотиса».

«Сделай все возможное».

Я прохромал через ворота в обширные дворы, где возвышались сорокафутовые статуи фараонов и их цариц, представлявшие собой колоссальные пары. Моё внимание привлекло движение: карликовая фигурка, которую я принял за Диогена. Он поднимался по огромному пандусу в главную башню.

Входная дверь была расположена на пару этажей выше уровня земли в целях безопасности. Длинный пандус, опирающийся на арки, круто вёл вверх. Когда я сам, задыхаясь, добрался до вершины, то обнаружил, что от пандуса к двери ведёт деревянный мост. Я уже начал бояться высоты.

И я ещё только начал. Дверной проём был высотой почти сорок футов, его архитравы облицованы классическим розовым египетским гранитом. Тот же розовый гранит использовался и в других местах,

эстетически контрастирует с большей частью остальной части здания, которое было сложено из титанических блоков белого асуанского мрамора с серыми прожилками.

Первый ярус здания представлял собой огромное квадратное сооружение, ориентированное по четырем сторонам света.

Подняв голову, я увидел, что её венчает огромный декорированный карниз, словно повторяющий волны, которые я слышал, ударяясь о внешние стены, а в каждом углу трубили огромные тритоны. Эта величественная башня слегка сужалась для устойчивости. Над ней возвышался второй ярус, восьмиугольный, а высоко над ним – круглая пожарная вышка, увенчанная огромной статуей. Ряды прямоугольных окон, должно быть, освещали внутреннее пространство; я не мог остановиться, чтобы сосчитать, но, похоже, только в первом ярусе было около двадцати этажей.

Войдя внутрь, я обнаружил, что внутри находится огромное пространство, в центре которого находится центральное ядро, несущее на себе вес верхних этажей. Сразу за дверью, похоже, располагалось помещение для смотрителей. Они не терпели беспокойства, но, в отличие от солдат, могли делать вид, что не понимают ни одного из языков, на которых я пытался говорить. Я не мог добиться от них никакого толку.

Я знал, что в подвале находятся склады оружия и зерна. Это место было достаточно обширным, чтобы в случае угрозы разместить несколько легионов. Но сейчас там не было постоянного гарнизона.

Длинные пандусы вились вдоль внутренних стен. По этим пандусам, достаточно широким для четырёх животных в ряд, медленно тянулись вереницы ослов, везя горючие материалы для освещения: дрова, которых в Египте было мало, огромные круглые амфоры с маслом и тюки тростника в качестве дополнительного топлива. Достигнув вершины величественной спирали, они разгружались, разворачивались и спускались обратно.

Ничего не поделаешь. Я поднялся на вершину первой, квадратной башни.

Это была самая большая сцена. Здесь останавливались ослы.

Мужчины разгрузили свои тяжелые рюкзаки и вручную пронесли топливо по оставшемуся расстоянию.

Двери вели на большую смотровую площадку, огороженную перилами, огибающую здание снаружи. Посетителям продавали еду и напитки, которых я обнаружил больше, чем ожидал. Вид был потрясающим. С одной стороны простирался далёкий город, слабо различимый мерцанием тысяч крошечных огоньков. С другой – тёмная пустота Средиземного моря, зловещее ночное присутствие которого подтверждалось шумом яростного прибоя, разбивающегося о скалы далеко внизу.

Здесь, наверху, были лампы, люди с подносами, гиды, изрыгающие факты и цифры, и царила праздничная атмосфера. Я никогда не бывал нигде, подобном рукотворному сооружению. Маяк всегда был туристической достопримечательностью. Даже ночью, в хорошую погоду, сюда обязательно приходили ужинать. Богатые отцы устраивали дни рождения и свадьбы. Простые семьи приезжали посмотреть достопримечательности, чтобы узнать что-то новое, развлечься и сохранить яркие воспоминания. Сейчас здесь, наверху, было много людей – не толпы, но достаточно, чтобы сделать это опасным, если Диоген натворил бед – достаточно, чтобы я потерял его из виду и не знал, преследовали ли его двое закутанных в плащи преследователей до сих пор.

Я обошёл вокруг, по пути встретив Тиберия, сурового солдата из сторожки, и его спутника Тита, который нес сигнальные факелы и то, что я узнал как шифровальную книгу. Диогена на этом уровне нам найти не удалось, поэтому, пока солдаты расчищали место на смотровой площадке и начали передавать сообщение на берег, я оставил их, стиснул зубы и начал подниматься на следующий ярус.

Л

Теперь я поднимался на октагон. К тому времени, как я добрался до следующей смотровой площадки, я был почти готов. Для тех, кто хотел преодолеть этот дополнительный подъём,

на вершину восьмигранной башни, и если у кого-то хватило выносливости, то с небольшого балкона открывался поистине захватывающий вид.

Должно быть, это больше трёхсот футов над уровнем моря. Это было одновременно прекрасно и ужасно. Здесь любому нужна выдержка, которой у меня, к сожалению, не было.

Далеко внизу, во дворе, люди кишели, словно насекомые.

Ветер доносил слабые завывающие крики. Я слышал подобные звуки в ужасных местах и ситуациях – восстание в Британии было самым ужасным; вспоминая это, я содрогнулся. Когда я наклонился, там, внизу, на пандусе к главному входу, мне показалось, что один алый шар – Тиберий? – сдерживает бунт, словно Гораций наших дней, защищающий деревянный мост. Если я правильно понял, когда люди из Ракотиса время от времени перебегали мост, их сбивали с ног и сбрасывали с пандуса.

Это зрелище добавило безумия этой неожиданной ночи.

На первой смотровой площадке подо мной я видел солдата Титуса, старательно следившего за публикой внутри башни, чтобы она была в безопасности. В одиночку ему не очень-то везло. Люди, конечно же, безнадежно слонялись вокруг.

Привлечённый потрескиванием большого огня, я забрался в цилиндрическую зону с фонарём как раз в тот момент, когда оттуда в панике выскочила кучка кочегаров. Не теряя времени и говоря, что их потревожило, они разбежались по восьмиугольнику.

Наверху меня ждало пугающее зрелище. Я попал в жуткий, постоянно мерцающий оранжевый свет маяка. Сильный, ровный ветер дул непрерывно, его шум терялся в реве огня. Я был уверен, что чувствую движение. Фонарная башня была внушительной, но, казалось, качалась.

Фарос стоял здесь триста пятьдесят лет.

– но у греков и египтян никогда не было сигнального огня. Это было наше изобретение; мы, римляне, добавили его, потому что постоянно растущее ночное морское движение требовало более эффективных мер безопасности. Кассий подарил моим детям модель фонаря, который они очень любили и использовали как ночник. Это показывало древнюю конструкцию; он был увенчан башней с колоннами, крытой

куполом – особенность, которая всё ещё жила в народной памяти и, вероятно, сохранится. Но чтобы разместить массивную огненную корзину, которая должна была быть открытой небесам, основание круглой башни было разобрано. Открытый верх Фароса сиял, словно зловещая сцена из кузницы Вулкана, где тёмные фигуры следили за ужасающим огнём.

Лицом я ощущал палящий жар, пламя настолько яростное, что к нему было трудно приблизиться. Здесь не поджаришь булочку для обеда. Потные кочегары поддерживали огонь длинными металлическими граблями. Позади, с моей точки зрения, стоял огромный изогнутый металлический отражатель. Зеркально яркий, он отливал красным в свете маяка. Издалека, в сотне миль отсюда, этот свет будет сиять, словно огромная звезда, низко над горизонтом, принося надежду встревоженным морякам и являя собой впечатляющее свидетельство могущества и престижа Александрии.

К моему изумлению, я разглядел Диогена. Запыхавшись ещё сильнее, чем я, он, пошатываясь, подошёл к подножию колоссальной статуи, остатка того, что когда-то венчало старую крытую башню. Зевс? Посейдон? Один из небесных близнецов, Кастор и Поллукс? Не время было любоваться искусством. Диоген сгорбился и был на грани обморока.

Внезапно из-за отражателя выскочил один из его мучителей. С криками, словно летучая мышь, дикая фигура бросилась на торговца. Диоген вскочил на ноги, пытаясь спастись бегством.

Съёжившись от закутанной фигуры, он перевалился через низкую стену, за которой скрывался маяк, и упал прямо в ревущее пламя. Он закричал. Объятый огнём с головы до ног, он барахтался там; но, возможно, прошло всего несколько мгновений, прежде чем он отчаянно выбрался наружу. Намеренно или нет, он бросился на своего противника, пылающего человека-факела.

Человек в черном потерял плащ, пытаясь убежать.

Подняв руку, чтобы защитить лицо от палящего света маяка, он бежал, ослеплённый. Он ударился о парапет внешнего балкона. Не сумев восстановить равновесие, он по инерции упал. Его крик затих, когда он исчез.

Диоген упал на землю. Его одежда, волосы и кожа горели. К тому времени, как я добрался до него, кочегар уже направил содержимое пожарного ведра на корчащуюся фигуру, но в таком сильном жаре вода шипела без толку. Мы натянули сброшенный плащ нападавшего на лежащего человека, затем люди принесли ещё вёдер с водой. Но какой-то дурак сдернул плащ, и пламя снова вспыхнуло самопроизвольно. Наконец кочегары притащили тяжёлый костер и обвалили в нём Диогена; должно быть, у них был опыт или тренировка. Он был ещё жив, когда мы наконец его потушили, но ожоги были настолько серьёзными, что он не смог бы выжить. Жуткие лоскуты кожи с его спины и рук просто отваливались. Я сомневался, что он вообще сможет спуститься на землю.

Меня тошнило, и я присел рядом с ним. «Диоген! Ты меня слышишь? Кто это были? Зачем ты им был нужен?» — пробормотал он. Кто-то поднёс фляжку к его обгоревшим губам. Большая часть жидкости стекала ему по шее. Он с трудом мог говорить. Я напрягал слух.

«Тьфу ты, Фалько!»

Он потерял сознание. В отчаянии я оставил кочегаров спускать тело.

Я спотыкаясь спустился с пожарной вышки и спустился обратно по восьмиугольнику. Когда я добрался до смотровой площадки на вершине главной башни, она показалась мне безлюдной. Мне было холодно и тоскливо. Эта ночь стала настолько отвратительной, насколько это вообще возможно…