Типично. Если дядя Фульвиус и папа были в этом замешаны, то они связались с организацией, которая не обладала даже элементарной эффективностью. Поверьте моим родственникам.

Я наблюдал, как два клоуна, болтая, вернулись в здание, а затем снова вышли, перегрузив свои тачки. Внезапно сцена изменилась. Наш друг Пастоус вышел из-за угла. Он увидел открытую дверь, хотя, возможно, и не заметил клоунов с тележкой. Прежде чем я успел подать знак или окликнуть кого-то, он бросился в здание.

Мужчины с тачками с опаской переглянулись, а затем бросились за ним.

Стоннув, я вырвался из безопасного дверного проёма и последовал за ними. Моё положение, прежде столь благополучное, теперь стало совсем отвратительным.

Внутри здания я обнаружил одну большую комнату. Она была полутемной, но всё ещё тускло освещённой вечерним солнцем. На рабочих столах и на полу лежали стопки свитков. Именно их двое рабочих перекладывали на лошадь с повозкой. За их работой наблюдал неулыбчивый человек по имени Диоген. Пусть он и нанимал клоунов, но он был более высокого уровня. Хотя он не был ни высоким, ни ловким, его коренастое, грушевидное тело было сильным; он выглядел как человек, которому не следует перечить. Сегодня он был в коротком платье, с плеча до локтя шёл старый шрам, и у него были большие руки. Его маленькие глазки, казалось, замечали всё. Я бы дал ему лет сорок пять, он был угрюм, и, судя по густым чёрным бровям, сросшимся на переносице, он, вероятно, приехал с северного побережья и восточной оконечности Средиземноморья.

Когда я вошёл, Диоген повалил Пастуса на землю и связывал его. Должно быть, он среагировал невероятно быстро. Он использовал верёвку, которую, должно быть, принёс с собой, чтобы собирать свитки в удобные связки.

Он поднял взгляд.

«Добрый вечер», — сказал я. «Меня зовут Марк, племянник Фульвия. Честное слово, не знаю, что ты делал вчера со стариками. Они получили твоё послание, но сегодня все они рассыпались, как ряд раздавленных слизней. Вместо меня прислали меня».

Я сделал вид, что смотрю на Пастуса; я одарил его широким подмигиванием, как подобает никчемному, нахальному юнге.

Ему стало стыдно, что он позволил себя схватить, и он промолчал.

Диоген с подозрением разглядывал меня, затягивая узлы на Пастусе. Я стоял и ждал. Оставалось надеяться, что Фульвий и Па обо мне умолчали. Они, конечно, могли быть скрытными.

Вспомнил ли Диоген, что прошёл мимо меня по лестнице той ночью? Спросил ли он тогда Фульвия обо мне?

Он хмыкнул. «Ты от Фульвия?»

«И Гемин», — кротко ответил я.

Похоже, я прошёл его испытание. Диоген наклонился над Пастусом, оторвал край туники ассистента и заткнул ему рот. Прежде чем он успел захлебнуться беспомощным хрипом, Пастус успел выдать старую фразу: «Тебе это с рук не сойдёт!»

«Ах, но мы так и сделаем!» — с притворной грустью сказал ему Диоген.

Пастоус замолчал, сверля меня взглядом. Мне показалось, что этот довольно прямолинейный человек теперь решил, что я всё это время работал на торговца. Его враждебность была как нельзя кстати.

Диоген, казалось, признал, что мне можно доверять. Он приказал мне взяться за дело и помочь другим. Так, вот так странно, я неожиданно оказался на службе у родственников, как и делал бы последние двадцать лет, если бы жизнь сложилась иначе.

Прежде чем комната опустела, тележка была нагружена.

Диоген велел своим двум людям ждать там, пока не прибудет новая повозка. Он сел за руль, дав мне знак поехать с ним и разгрузить свитки в пункте назначения. Мне было удобно следить за грузом, поэтому я послушался. Только когда мы покинули Мусейон и проехали много улиц на запад, я небрежно спросил: «Куда мы едем?»

«У шкатулочника. Разве тебе не сказали?» Диоген взглянул на меня. Я уловил в его взгляде сардонические нотки.

Теперь я застрял в своей роли: семейного идиота, которому никто никогда не удосуживается дать объяснения. Поэтому я сидел молча, вцепившись в тележку, словно боясь упасть, и позволял торговцу везти меня куда угодно.

Если бы что-то пошло не так, мое приключение могло бы закончиться неприятно и очень одиноко.

XLVIII

Мы путешествовали целую вечность, или так казалось. Теперь я узнал, насколько велик город Александрия. Путешествия по незнакомым улицам всегда кажутся бесконечными.

Мы продолжали двигаться на запад, в район, который, как я знал, должен был называться Ракотис. Эта часть, населённая коренными жителями, была тем местом, куда дядя Фульвий предупреждал меня никогда не ходить.

Этот анклав всегда служил убежищем для потомков первых египетских рыбаков, которых Александр выселил, когда решил построить свой город. Они находились на самом дне иерархии, почти невидимые для остальных – римлян и греков, евреев, христиан и множества других иностранных иммигрантов. По словам моего дяди, это были также потомки полупиратов, которых Птолемеи поощряли грабить корабли в поисках свитков на всех языках, которые они собирали для Великой библиотеки.

По словам Фульвия, они никогда не теряли своей свирепости и беззакония.

Улицы были похожи на улицы Александрии или любого другого хорошо спланированного греческого города, но эти переулки казались более зловещими. По крайней мере, в бедном районе Рима я знал правила и понимал диалект. Здесь веревки с унылым бельем висели в таких же переполненных квартирах, но жареное мясо пахло другими специями, а худые мужчины, наблюдавшие за нами, имели отчетливые местные лица. Обычные полуголодные ослы были нагружены до отказа, но мусорные кучи рыли длинноногие собаки с острыми носами, дворняги, которые выглядели как помесь с аристократическими золотистыми охотничьими гончими; вместо крыс из канализации Субурры повсюду кишели скелетообразные кошки. Человеческая жизнь была вполне обычной. Полуголые дети сидели на корточках в сточных канавах, играя в шарики; иногда кто-нибудь из них плакал после короткой ссоры. Слезы негодования, стекающие по грязи на покрытом паршой лице ребенка, одинаковы где угодно на свете. Как и хвастовство двух девушек, сестёр или подруг, идущих по улице в одинаковых шарфах и браслетах, желающих привлечь внимание мужского населения. Как и злобность любой крючковатой старушки в чёрном, бормочущей что-то бесстыжим девицам или ругающейся, когда проезжает повозка, только потому, что она занята иностранцами.

Со временем незнакомое стало знакомым.

Мы проезжали по, казалось бы, обычным улицам, где люди занимались своими обычными делами: пекари, прачки и красильщики, ткачи гирлянд, медники, торговцы масляными лампами, маслом и вином. Мы проехали по одному волшебному переулку, где при свете костров стеклодувы изготавливали свои украшенные драгоценными камнями фляги, кувшины, стаканы и флаконы для духов. Мы добрались до места дорожных работ и ремонта зданий, где траншеи, орудия труда, кучи песка и груды кирпичей или булыжников мешали продвижению, но как только нас заметили, работа прекратилась, и нашу лошадь благополучно провели с безупречной вежливостью.

Как только я перестал беспокоиться, я увидел, что этот район оживлённый, но при этом обычный. Множество людей, в основном на грани выживания, жили и работали здесь, страдали, заставляли страдать других, доживали свой век и умирали. Как и везде.

Диоген остановил коня.

Мы оказались в очередном переулке, над которым были натянуты бельёвые верёвки. Двое мужчин с убийственной яростью играли в кости, хотя и поднимали глаза всякий раз, когда в поле их зрения появлялась женщина. Любая женщина их возбуждала, даже бабушки. Трио шумных юнцов носилось туда-сюда с дыней вместо футбольного мяча. На углу стояла полуразрушенная баня, а по диагонали напротив – небольшой храм.

У каждого из них на табурете сидел очень старый человек – либо санитар, либо просто одинокий восьмидесятилетний старик, который выбирал удобные места, чтобы останавливать людей для вынужденных разговоров. Они выглядели так, будто участвовали в битве при Акциуме и, если бы представилась возможность, рассказали бы вам о ней всё, чертя схемы в пыли своими шаткими тростями.

Изготовитель коробок вышел. Он работал в традиционном однокомнатном замке с большой ставней. Когда мы приехали, он был открыт лишь наполовину, что придавало помещению атмосферу таинственности, которой обычно не бывает в таких мастерских. Я видел свет внутри.

Но никакой тесной семьи. У самого мужчины было бледное, изможденное лицо с неприятной кривизной рта. Он всё время держал губы сжатыми, словно у него были плохие зубы. Мне его не представили, как и меня ему.

Диоген начал вести себя так, словно дело было срочное. Он сам расхаживал взад и вперёд, выгружая свитки из повозки, а мне приказал начать складывать их в ящики.

колпачки с плоскими основаниями и крышками были изготовлены заранее , в том же виде, что и изысканные колпачки из серебра, слоновой кости или редких ароматных пород дерева, в которых богатые люди хранят свои ценные свитки. Диоген купил самые простые контейнеры, достаточные для того, чтобы защитить свитки на корабле и придать им респектабельный вид для продажи.

Забота о покупке коробок означала, что он рассчитывал заработать много денег.

Внутри помещения я попытался поговорить с изготовителем коробок: «Куда же все это тогда идет?»

'Рим.'

Я развернул один из них, держа его вверх дном, как будто я неграмотный.

Конечный тег доказывал, что это из библиотеки. Похоже, это была пьеса, судя по всему, «Менандр». Он мог бы стать бестселлером во всех римских театрах, но мне Менандр никогда не нравился. «Для кого?»

«Римский народ, — проворчал коробочник. — Идите и не тратьте время попусту».

Я упаковал свитки в коробки. В наши дни только одному общественному благодетелю дозволено расточать дары «римскому народу». Их Отцу, их Первосвященнику, их Императору. Я начал понимать, в чём может заключаться их план.

Изготовитель шкатулок поднял взгляд. Диоген вернулся в мастерскую со следующей охапкой свитков. «Он задаёт много вопросов. Где ты его нашёл?»

«Он говорит, что его зовут Марк», — наконец представил меня Диоген. Мне не понравился его тон. «Он говорит, что работает с Фульвием...»

но Фульвий говорил мне другое.

Он знал. Он знал всё это время. Теперь оба мужчины пристально смотрели на меня, самозванца.

Итак, Фульвий сказал Диогену, что его племянник работал информатором. Возможно, даже моя вина в том, что изъятие этих свитков из библиотеки, а затем их упаковка и отправка сегодня вечером стали настолько срочными: мой отец вполне мог сообщить, что Елена заверила его, что я близок к раскрытию афер в Мусейоне.

Теперь я попал в беду. Изготовитель коробок понял ситуацию. Он встал. В правой руке у него появился маленький нож, который он, должно быть, использовал для изготовления коробок; его узкое, блестящее лезвие выглядело ужасно острым. «Зачем вы его сюда привели?» — с обвинением спросил он.

«Чтобы увести его и разобраться с ним», — ответил Диоген.

Мастерская и её прямоугольный дверной проём были шириной около шести футов; при наполовину закрытой ставне Диоген занимал большую часть проёма, блокируя побег. Он не выставлял напоказ оружия, но выглядел достаточно крепким, чтобы оно ему не понадобилось. Он рванул ставню на себя. Теперь я оказался заперт внутри вместе с ними, и любые крики о помощи будут хорошо заглушены.

Не время было колебаться. Я полуобернулся, надеясь на единственный возможный шанс – да, в глубине мастерской шла неровная деревянная лестница. Я быстро взбежал по ней, прекрасно понимая, что это может загнать меня в ещё большую ловушку. Я пробрался через люк в тёмную гостиную-спальню, как это часто бывает в таких местах, где рабочий может позволить себе недорого жить с семьёй. Я схватил кровать. Встроенная в стену кровать меня бы подвела, но эта была отдельно стоящей. Я изо всех сил задвинул её в люк, заклинив ножки так, как мог, так что она заблокировала лестницу. Был другой путь наверх, чуть больше вертикальной лестницы. Она привела меня этажом выше, среди старых ящиков и материалов для изготовления коробок. Сначала я подумал, что застрял. Но мы были в Александрии; оттуда был выход на крышу. Дверь была заперта, но мне удалось…

чтобы освободить его. Я выбрался на свежий воздух, под ночное небо.

Я слышал, как Диоген и коробочник наступают сзади. Оставалось только перескочить через парапет на следующую крышу. Я перебежал на другую сторону и пробрался сквозь какую-то тростниковую сетку. Я продолжал идти. С этого момента дома стали раздельными, но вдоль улицы они стояли так близко друг к другу, что я мог перевести дух и прыгнуть. Так я продолжал идти от одного дома к другому – не всегда легко. Там, наверху, были сады; я падал в гигантские цветочные горшки. Там хранилась мебель; я ушиб ноги о стулья и кровати. Я спугнул моль. Взлетел аист и напугал меня. В дальнем конце располагались избранные квартиры, где семейные жильцы вели праздную вечернюю жизнь. В одной из них на длинных, помятых подушках сидели огромные женщины, пили из маленьких медных чашек и болтали. Когда я спустился к ним, словно неуклюжий совёнок, пробующий свои крылья, потрясённые дамы взвизгнули, испуская кислое дыхание и хрипло смеясь. Но они услышали приближение моих преследователей и тут же задули несколько масляных ламп, чтобы быстро спрятать меня среди мягкой мебели, пахнущей хриплым хрипом. Я лежал, пытаясь не задохнуться. Диоген и его спутник с грохотом ввалились на крышу и были отправлены восвояси под неистовые проклятия.

Выйдя, я столкнулся с непростым моментом: толпа возбуждённых женщин, похоже, решила, что боги послали меня в качестве непостоянного жиголо. Но под хихиканье и болезненные щипки они спустили меня по узкой лестнице, выведшей меня на улицу. Должно быть, так они впускают своих любовников, подумал я (восхищаясь выносливостью мужчин, способных справиться с такими тяжестями). Но это были женщины с добрыми сердцами, быстро реагирующие на чрезвычайную ситуацию. Я искренне поблагодарил их.